— Надо было наплевать и послушать Смальца — сейчас бы делом занимался, а не тратил время бездарно. Вот что значит не прислушаться к мнению опытных людей!
Юрий поднялся с соломы и прошелся по камере размером сажень на сажень, или два метра на два. В аршинах правда арифметика выглядела внушительней — три на три — но вот размеры конуры, в которой приходилось постоянно наклонять голову, такой счет не увеличивал ни разу.
Спал на охапке пованивающей соломы, чуть ли не упираясь ногами в стену. С противоположного угла немилосердный запах шел от «поганой» кадушки, куда Юрий справлял нужду. Ее не выносили с того дня, как он попал в узилище, а потому вонь стояла просто неимоверная — Галицкий задыхался, глаза постоянно слезились.
Раз в день его даже кормили — просовывали под дверь, а там была щель в десять сантиметров, еду. Две миски — одна заполнены жидким хлебовом, отдаленно похожем на мучную болтушку с куском склизкого черного хлеба, а другая с водой. Причем эти емкости никогда не мыли, настолько они отвратны были наощупь.
Понятное дело, что есть такое он не стал, лишь позволял отпить пару глотков — остальную воду тратил на умывание. И сильно ослаб, голод терзал его. Но пока держался, хотя чувствовал, что скоро или сляжет, или начнет есть эту пакость.
Источник света проходил в эту же щель — от факелов, что постоянно горели в подземелье. С нее же шел свежий воздух, которым дышалось с упоением. Счет дням Юрий бы давно потерял, но обнаружил закономерность — если не сунуть миски обратно под дверь, то их никто не требовал. Но раз в день слышались шаги — кто-то подходил к его двери. И стоило высунуть неиспользованные миски, то они заменялись на две наполненные.
Орать, взывать и требовать было бесполезно — никто не отзывался на крики и мольбы. Приходилось только ждать решения собственной участи, терпеливо или покорно — большой разницы здесь не было. Можно было бесноваться, вылить содержимое кадушки и разбить ее об стену, только Юрий опасался проводить столь рискованный эксперимент. У него окрепло стойкое ощущение, что дверь не откроют, и ему придется дальше жить в этом аду, и, возможно здесь и умереть.
— Приплыли… Писец!
Ругательное слово было выплюнуто кусочком смертоубийственного свинца. Для него стало доходить многое — именно боярин Артамон Матвеев в чем то взъелся на него, а не покойный царь Алексей Михайлович. И нет на нем «воровства» — то есть государственной измены, как понималось под этим словом в эти времена. А потому появилась надежда, что удастся если не «обелить» себя от облыжных, клеветнических обвинений, то, по крайней мере, отвести их от себя…