Однако, что он мог сделать, если рвало его всю дорогу. Боярин не мог даже двинуть опухшей ногой, чуть не крича во весь голос от нестерпимой боли, и часто впадал в забытье.
Очнулся от пищальной стрельбы, вскинулся тут же на телеге — надежда на скорое освобождение придало ему сил. И рассмотрел стрельцов в зеленых кафтанах, примерно полтораста бедовых головушек, на которых накатывала большая татарская лава.
Огорчился, застонав — сейчас служивых закидают стрелами с двухсот шагов, а те из пищалей дробом просто не добьют, а пулями далековато — с десяток крымчаков может, на удачу, и подстрелят, но не больше. И бердышей ни у кого нет, так что даже отбиться не смогут — спеленают арканами уцелевших и добавится новых невольников.
Однако все пошло не так!
Вернее, совсем не так, как он предполагал!
Стрельцы начали стрелять по татарам примерно с полверсты, может чуть поменьше — шагов шестьсот. От изумления боярин не мог поверить собственным глазам — лошади стали валиться на землю вместе с седоками. И не случайные жертвы шальной пули — таких степняков было много, не меньше двух десятков полегли на сухую траву.
Залп следовал залпом, каждый раз поражая Ивана Петровича необычайной скорострельностью. Так быстро стрельцы перезаряжать пищали не могут, но приходилось верить собственным глазам. И татары отхлынули, даже не доскакав до рубежа в две сотни шагов, с которого бы смогли засыпать противника стрелами.
Это был не бой с крымчаками, а их самое натуральное избиение, которое «людоловы» заслужили!
Стрельцы живо построились в каре — о таком построении Волынский слышал, но увидел впервые, что столь малый отряд станет четырехугольником, и спокойно пойдет на врага. Однако татары, понеся жуткие потери, атаковать больше не решились, боевого настроя они явно лишились и теперь боялись русских. И тут им в спину ударили донские казаки — началась безжалостная рубка степных грабителей.
От вырвавшегося из груди ликующего вопля Иван Петрович потерял сознание, бредил, и долгий поход вспоминал только урывками — горящую степь, слезы дочери, и все так же безучастную жену.
Пришел в себя окончательно от горестного плача и причитаний супруги — та стояла на коленях перед стрелецким «головою», которого называла князем, целуя его ладонь. А у того тоже в глазах стояли слезы, увидеть которые у сурового воеводы, с иссеченным шрамами лицом, с сединой на голове, было невозможно никому. Только он подглядел момент, заметив, когда князь плакал, гладя его дочь и жену по волосам.
И с того часа супруга стала прежней — заботливой и любящей, на дню раз десять взбивала ему подушку, пыталась кормить с ложечки. А дочь только плакала, но уже от радости и пыталась снова улыбаться. Ногу Волынскому уложил в лубок лекарь, причем князь присутствовал при этом, деятельно помогал, и сказал непонятную фразу — «гипсовать нужно правильно, лепила, учись у меня, пока я жив».