Лицо князя искривила недовольная гримаса — он даже отмахнулся рукою. Волынского такие слова удивили изрядно — репу на Руси ели повсеместно, от бояр до последних смердов. Тушили и варили, даже квас из нее делали, и в погребах зимой хорошо хранилась.
— Не, не надо ее! Недаром говорят, что надоел, хуже пареной репы! Ты как картошки отведаешь, так сразу поймешь, что к чему. Не густо получилось, мелочи совсем немного собрали — вот ее зараз мы и съедим. А большая семенами на посадку весной пойдет…
Вот уже неделю как Иван Петрович Волынский находился в Славянске, обширном и хорошо укрепленном городе, что неожиданно появился за Северским Донцом на территории, что была закреплена, как боярин хорошо знал, за войском Запорожским Низовым.
Именно числилась за казаками, а на самом деле являлась пустынной — переселенцы и беглецы сторонились ее как бесы ладана. Здесь проходил злосчастный и проклятый людьми Кальмиуский шлях, или «сакма». Через который татарские орды периодически вторгались на русские земли раз, а то и дважды, если не трижды за лето, заходя довольно глубоко за рубежи сторожевых застав и минуя засеки.
Все три захудалые деревеньки Ивана Петровича на Белгородчине, отведенные ему дьяками Поместного Приказа за царскую службу, находились на печально известном Изюмском шляхе, по которому степные орды чаще всего ходили в свои грабительские набеги.
Крымчаки появились совершенно неожиданно, рано утром. Проспали слобожанские казаки грабительский набег, не отправили вестников, а другие поплатились за их беспечность. Мало кто успел из крепостных убежать в лес, а за оружие схватилось еще меньше — воинственный дух люди потеряли, придавленные нуждой, барщиной и податями.
Трех мужиков, взявшихся за топоры, истыкали стрелами. «Боевого холопа» Митьку смяли конями, когда он пытался закрыть ворота. Может быть, потому парень и живым остался, хотя попал в неволю. Сам Иван Петрович успел выхватить саблю из ножен, вот только обезоружили его ударом копья и оглушили до беспамятства.
Взяли в плен со всей семьей — женой и дочерью — надеясь получить богатый выкуп. Вот только Иван Петрович не из той ветви рода Волынских, что Приказами заведовали, боярскими шапками награждалась, окольничими и стольниками при царском дворе служили. Богатые московские дворяне и жильцы, для них белгородские дворяне «худородными» всегда считались, с которыми и знаться зазорно.
Так что очнулся Иван Петрович на телеге, что везла его уже рабом в Крым, и затосковал. Жена Евдокия сидела рядом, безучастно смотря на мужа и ничего не видя пустыми глазами. Он только заскрежетал зубами, моментально осознав по разорванной одежде и опухшему до синевы лицу, что ее избили страшно и изнасиловали. Дочка только тихонько плакала, цепляясь тонкой ручкой за беспомощного отца и безучастную ко всему мать, да скулила щеночком от страха, когда к телеге приближались веселящиеся крымчаки, скалящие гнилые зубы.