— Гайда!
Казаки захватили стойбище целиком, но за сараями звенели сабли, там шла рубка. Галицкий не бросился на помощь спасителям, нет, он помнил, что нужно убить валаха. И ворвался в сарай, где обитали мальчишки рабы, сжимая в руке окровавленный клинок.
— Что, сученок — выдал меня татарам! Смерть твоя пришла! Молись, гаденыш!
— Не надо…
Мальчишка упал на колени, в отчаянии вскинул руки, и в эту секунду, озверевший от первых убийств Галицкий, не сознавая, что творит, рубанул саблей по голове. Несчастный доносчик пронзительно закричал от боли, но Юрия вид дымящейся крови привел в беспамятство — он еще несколько раз ударил саблей, и тут был схвачен крепкими руками.
Клинок вырвали из вывернутой за спину руки, Юрия свалили на землю, крепко к ней прижав:
— Держите его, хлопцы, он в неистовство впал!
Голос был знакомый до боли, а от ладоней исходила сила — дернувшись несколько раз, Галицкий завыл и потерял сознание…
— Ты даешь, княже! Меня аж жуть пробрала — бешеный волк такого страха не нагонит, как ты! Весь в кровище и в кишках, голый, лицо все перекосило, глаза белые, безумные. Хлопцев оторопь взяла, свалили тебя кое-как, да водой стали отливать. Скаженный ты, в бою так нельзя — убьют, ибо не увидишь, что вокруг тебя творится.
Юрий слушал Смальца, сидя в окровавленной луже — его потихоньку отпустило. А теперь затрясло — память стала услужливо подкладывать картинки, где он убивал несчастных татарок, а потом доносчика валаха. И от этого к горлу подкатила тошнота — Галицкий скрючился, захрипел, и тут же его вырвало, причем желчью, так как с утра ничего не ел и не пил.
— Что я наделал…
Отчаянный вопль был заглушен новым приступом рвоты — выворачивало наизнанку, словно наказывая за тот кошмар, который он и устроил. И в тоже время в голове появилась абсолютно холодная и спокойная по своей циничности мысль:
«Свидетелей нет, ты их всех перебил, а пастухов прикончили запорожцы. Так что все хорошо обернулось. И чего ты переживаешь — ты сам их хотел убить, прямо жаждал — и свою мечту осуществил! Плюнь на трупы и забудь — о врагах никогда не вспоминают!»
Юрий содрогнулся всем телом, задрожал — парню на секунду показалось, что он сходит с ума. И в голове теперь у него не собственные мысли, а засел кто-то. И ему подсказки да советы дает с усмешкой бывалого и матерого убийцы.
— Шизофрения…
— Что ты сказал, княже?
Смалец спросил его тихим голосом, именую по-старому, благо никого рядом не было. И тут же сдавил за плечи крепкими руками:
— Не переживай, Юрий Львович, по первости завсегда тяжело убивать — всю душу переворачивает, если не спокойно, в запарке убить. На вот, утрись халатом, пойдем тебе одежду подберем. Вовремя мы подоспели, видел как тебя на земле мучили, а потом крест разглядел. Редкой казни тебя предать хотели, казаков на кол обычно сажают, кто живым попадется. А тебя как святого мученика!