– Да. С танцующими пингвинами был явный провал. Кстати, я до сих пор не уверен, что они там действительно есть.
– Так спроси у брата, – пожимаю плечами. – Он-то их видел, когда покупал.
– Думаешь?
Я окидываю взглядом мрачную фигуру в черном, за исключением пуговиц цвета темного серебра, и твердо киваю:
– Просто уверена.
Пока я ставлю картину на место и оборачиваю ее снова бумагой, Корвин медленно продвигается дальше. Окидывает спокойным, даже равнодушным взглядом рамы, картины. А потом, чем-то заинтересовавшись, присаживается.
Ну тут и у меня, естественно, прорывается интерес. Спешу к нему. Что там у меня такого привлекательного? Нет, мой ответ – все! Но любопытно, что заинтересовало именно Корвина.
Перед ним – небольшая картина в темной, потрескавшейся раме. Я купила ее на блошином рынке в Париже, когда мы… В общем, тогда же, когда была там в последний раз и приобрела там чашку с Эйфелевой башней.
Не знаю почему. Поначалу мне просто понравилась рама – резная, старая, казалось, вобравшая в себя десятки, сотни историй людей, у которых жила. А потом… Чем дольше я всматривалась в картину, невзрачную, темную, тем притягательней она мне казалась.
Небольшой натюрморт. Ваза с цветами – тюльпаны, розы, ирисы. Рядом – разрезанный лимон, виноград, пара слив. И бабочка на краю вазы. Все потемнело от времени, покрылось кракелюром – сеткой мелких трещинок. Они и сами представляли собой удивительный и неповторимый узор. Но если присмотреться, то увидишь, что каждая капля воды на лепестках – живая. А бабочка едва сдерживается, чтобы не шевельнуть золотистыми крылышками.
– Надо же… – тихо выдыхает Корвин. – … А вот это и правда бесценно.
– Вижу, бабочки тебя впечатляют больше пингвинов.
Он усмехается.
Качает головой, будто не веря глазам.
Протягивает руку – и замирает в паре сантиметров от холста. Не касается, хотя ему этого очень хочется.
Медлит.
А потом все же осторожно проводит пальцем по раме.
Так бережно, будто если он сделает это слишком грубо, она тут же исчезнет, и он больше никогда ее не увидит.
«Бесценно» – проносится в моих мыслях и обдает жаркой волной, когда Корвин вдруг поворачивается. В груди на секунду становится пусто и горячо одновременно.
Потому что я помню, все еще отчетливо помню, до приятных мурашек – что так же он прикасался ко мне за секунды до поцелуя.
– Ты знаешь, что это? – спрашивает он еле слышно.
– Похоже на помутнение, – бормочу я.
Потому что мое состояние и правда на это похоже. Смотрю на него и слышу свой учащенный пульс.
Тут еще, конечно, подливает масла в огонь замкнутое пространство, но его негромкий голос, его взгляды будоражат во мне что-то забытое. Я чувствую, что начинаю волноваться. Нет, не так.