И он его получает. В моем выдохе, в моем взгляде.
Его пальцы неспешно скользят по моей скуле, убирают прядь волос за ухо. А потом он наклоняется и легонько целует меня в губы. Нежно. Невесомо. Как будто боится спугнуть. Или разбудить меня окончательно.
Я вдыхаю его запах – кофе, свежесть после душа и ветер, горный, порывистый ветер. Это его собственный запах, я теперь знаю.
– Да… – шепчу ему в губы. – Особенно мне нравится просыпаться вот так…
Он улыбается. Хочет что-то сказать – и снова звонок.
Марк на секунду закрывает глаза. Выдыхает. Потом встает, бросает на меня извиняющийся взгляд и выходит из комнаты, уже отвечая:
– Да, слушаю.
Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Улыбаюсь. Опять улыбаюсь. Потому что утро и правда чудесное.
Полежав еще минуту, я заставляю себя встать. Быстро убираю постель. Да, у него есть домработница. Но мне неловко оставлять кровать такой. Смятые простыни, сбитые подушки… Слишком откровенно. Слишком интимно.
Быстро принимаю горячий душ и так же быстро одеваюсь. Потому что дел еще много, а утро не резиновое.
Как-то Марк уговорил меня оставить здесь пару комплектов одежды. Сказал – никогда не знаешь, что пригодится. Мол, вот кто бы мог подумать, что на даче она может понадобиться? Никто не мог. Только он.
Остаюсь я редко, но сейчас рада, что у него получилось меня убедить. Не люблю ходить в одном и том же два раза. И в одежде Матвея мне тоже не очень понравилось, хотя он и не был против со мной поделиться.
Когда я выхожу на кухню, Марк уже там. Все еще с телефоном у уха. Ходит от окна к столу и обратно – длинные шаги, напряженная спина. Говорит что-то про сроки, про контракты, про то, что он не намерен ждать.
Я не мешаю. Просто ставлю чайник. Достаю заварку. Двигаюсь по кухне тихо и привычно. Хотя, честно говоря, не думала, что смогу привыкнуть к красоте, которая здесь в обиходе.
Будь у меня такие сокровища, я бы над ними тряслась, как Кощей над яйцом. А здесь…
Так, не думать. Лучше просто не думать о настоящей цене этой посуды, иначе блинчики мы будем есть на бумажной салфетке.
И все же я любовно веду пальцем по кромке тарелки. Золотой ободок, кобальтовая сетка – тонкая, идеальная, нанесенная вручную. Такую посуду делали для императорского двора, а теперь из нее буду есть я.
Когда чайник закипает, Марк на секунду отвлекается от разговора и смотрит на меня. Я, улыбаясь, молча показываю на чашу Джамбати, которая стоит на полке. Мол, тебе в этой? Он, не прерывая разговора, качает головой. В глазах пляшут искры.
Я невинно пожимаю плечами: нет – так нет, и достаю те самые фарфоровые чашки, которые до сих пор вызывают у меня трепет.