– Дело в том, – продолжает он, не дождавшись ответа, – что я сегодня утром заскакивал в квартиру. А там ваших вещей все еще в разы меньше моих!
– А ты что, хотел отыграться и позаимствовать?
– Елизавета Матвеевна! – он тут же насупливается, и мне снова становится смешно. До тех пор, пока он не продолжает: – Я беспокоюсь. За брата. Он мне дорог. Очень. И я хочу понять – вы всерьез? Или так, проветриться после развода?
Я молчу. Смотрю на свои руки. На безымянный палец правой – и понимаю, что все еще потираю его, когда волнуюсь. Надо же, а думала, что избавилась от этой привычки.
Проветриться после развода…
Звучит неприятно. Нет, даже не так. Удивительно, но эти слова жалят, как осы. Вроде бы ничего страшного и даже легко отмахнуться, можно даже легко раздавить, но след от укуса еще неприятно ноет какое-то время.
Матвей наклоняется вперед. Глаза – большие, с серыми искрами. Я смотрю на него. На этого щенка с глазами взрослого пса. На его упрямый подбородок, на сжатые губы. И нет, мне уже не смешно.
– Можете честно ответить? – упорствует он.
– Конечно, – соглашаюсь покладисто, оборвав свои мысли. – Как только ты тоже честно ответишь мне на один вопрос.
– Какой?
– Где вы с Егором ночевали той ночью на даче?
Он замирает. Краска медленно ползет по скулам.
– В смысле?
– В прямом. Егор получил валенком по голове – это я знаю. А вернулись вы только утром. Так где вы были? У кого? И почему вернулись с такими довольными лицами?
Матвей открывает рот. Закрывает. Снова открывает.
– Это… – он кашляет. – Это другое. Это…
– Личная территория? – подсказываю.
– Да! – тут же хватается он, а потом, помедлив, со вздохом кивает. – Я понял. Принял. Молчу.
– Вот и умница, – я снова улыбаюсь. – Твоим родителям определенно есть чем гордиться.
Он смотрит на меня еще секунду – оценивающе. А потом расслабляется. Тоже улыбается и встает.
– Ладно. Пойду я. Своих дел хватает.
– Дела – это хорошо.
Он идет к двери. Берется за ручку. И вдруг оборачивается:
– А все-таки… Подсказку можно? Хоть маленькую?
Я смотрю на него. На этого мальчишку, который так любит своего брата и так неуклюже это показывает.
– Хорошо, – соглашаюсь с улыбкой. – Называй меня Лизой. Без отчества. Может, уже пора?
Он замирает. Моргает. Переваривает. А потом его лицо озаряется такой улыбкой, что у меня самой теплеет внутри.
– Понял! – выпаливает он. – Принял! Лиза! До встречи, Лиза! Родителям все передам!
И выскакивает за дверь.
Дверь хлопает так, что тюльпаны в вазе вздрагивают.
А я сижу. Смотрю на тюльпаны. И думаю. Родители Марка. Они знают обо мне? Матвей говорил так, будто это очевидно.