И эти ее слова меня тоже злят. Злят так, что даже перед глазами немного темнеет. Про мою долю в компании рядовые сотрудники вряд ли в курсе. Но ее муж на солидной должности, и значит, это он разболтал.
О чем еще он разбалтывал своей любимой жене? О том, что у моего мужа очередная любовница? О том, что эта снова моложе жены? Что еще они обсуждали тихими семейными вечерами, пока я ждала Романа с работы и беззаботно пила чай в его объятиях? Пока я верила, что у нас все хорошо?
Неприятно.
Противно – так будет гораздо точнее.
Хочется отмыться. Отмыться от ее радостной улыбки и змеиного взгляда. Она ведь все видела, знала. С такими сплетнями, которыми ее щедро снабжает муж, она все знала раньше меня. И тогда, на корпоративе, не просто крутилась рядом, составляя мне компанию, а с любопытством следила за ходом развития.
Наслаждалась?
Смеялась у меня за спиной?
Поэтому так удивилась, что у меня все в порядке. Более того, я отхватила еще даже более лучшую партию. Не ошибусь, если предположу, что это станет новой темой для их семейных идиллических посиделок.
– Ловко? – переспрашиваю я, стараясь взять эмоции под контроль, но голос все равно выдает, звучит резче и более звонко. – Не преувеличивай мои таланты, Илона. До твоего мужа мне далеко. По-моему, ловко – это выболтать постороннему человеку конфиденциальную информацию компании и до сих пор оставаться на должности. Ты так не думаешь?
Она тут же меняется в лице. Бросает испуганный взгляд в сторону, и я наконец узнаю собеседника Марка – это как раз ее муж.
– Так мило беседуют, – роняю я так, между прочим. – По-моему, Марк пока не знает об этом?
– Ты… – она задыхается. – Ты не посмеешь, ты…
– Почему же? Ты сама только что хвалила меня за ловкость и хватку. По-моему, если перекрыть слив закрытой информации из компании, это лишь подчеркнет мои таланты перед новым владельцем.
Она жадно хватает ртом воздух, а потом неожиданно взрывается:
– Ну да, да, конечно! Нужно же выслужиться перед ним, показать, что ты хоть что-то из себя представляешь, чтобы тебя снова не бросили, как старую поломанную игрушку!
Ее слова неприятны.
Неприятны, но, на удивление, не болезненны. Они как ядовитые стрелы, что слишком долго пролежали в сырой земле и утратили свои ядовитые свойства и остроту.
– Знаешь, – говорю я задумчиво, пройдясь взглядом по ней – от острых туфелек, до кудрявой макушки, – а ведь для некоторых старые поломанные игрушки куда дороже, чем дорогие куклы.
– Что… ты…
Она снова начинает задыхаться, что-то лепечет, про то, что я слишком много о себе возомнила, но я вдруг замечаю какое-то движение сбоку и отворачиваюсь. Марк. Уверенно рассекает пространство с нашей одеждой в руках. Смотрю на его каменное лицо, на его спокойный, слишком спокойный взгляд и понимаю, что он знает.