Она как лиана или желтая ядовитая змея – даже непонятно сразу, где ее руки. Они то наглаживают его спину, то поднимаются к его лицу. Медленно. Неспешно. Как будто она имеет на это право. Как будто это ее муж. Ее мужчина. Ее территория. Пальцы скользят по ткани пиджака. Вниз. Вверх. Снова вниз.
Она стоит рядом. Но в то же время практически вплетаясь в него.
Очень красивая в этом свете. Очень опасная, наглая. Потому что ей никто и ничего не мешает.
– Ты же знаешь, как я люблю тебя… – едва различаю ее сбивчивый, горячечный шепот. – Ты же все знаешь…
Голос дрожит. Срывается. В нем столько надежды, столько отчаяния, что даже мне становится не по себе. Меня мутит. Она говорит так, как будто это последний шанс. Последняя попытка. Все или ничего.
У нее еще есть надежда.
В отличие от меня.
Моя в конвульсиях хватается за мое горло, чтобы не вырваться с криком, когда я вижу, как ее пальцы ползут по линии его скул. И как только не режутся? Как только не сохнут? А вот губы – наверное, да, потому что она их призывно облизывает и… тянется с поцелуем. Тянется к губам моего мужа.
Медленно. Так медленно, что я успеваю сосчитать секунды.
Раз.
Два.
Три.
Монотонно отсчитываю. Все как в замедленной съемке. Я ощущаю себя здесь и не здесь. Я вижу все и в то же время будто медленно слепну. Потому что… ведь так не бывает, не так ли?
Она поднимается на цыпочки. Ее лицо приближается к лицу моего мужа.
Губы к губам.
Я жду.
Жду, что он оттолкнет ее. Отстранится. Скажет что-то.
Но он стоит. Просто стоит.
И все так же смотрит на город.
Я вижу, как дергается желвак на его челюсти. Едва заметно. Но я знаю этот жест. Он так делает, когда сдерживается.
Когда ему что-то не нравится. Или наоборот. Но он не из тех, кто будет что-то терпеть неприятное, так что…
Едва сдерживается, чтобы не наброситься на нее прямо здесь?..
Я хватаю ртом воздух, проталкиваю его в легкие, заставляю себя дышать, потому что тело отказывается. Отказывается это делать само, когда я вижу, как он неспешно вынимает руку из кармана и кладет ее ей на плечо.
Его пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Я вижу это даже в полумраке. А потом он их расслабляет. Поощрение? Позволение? Скорее нетерпеливость и попытка стать еще ближе к ней.
По крайней мере, она воспринимает это именно так. Как все сразу. И начинает покрывать поцелуями все его лицо – губы, скулы, глаза. Жадно. Торопливо. Каждый поцелуй – как плевок мне в лицо. От каждого касания внутри все сжимается так, будто снова и снова меня бьют под дых.
Она как ненасытная кошка, которая голодала неделю, и вдруг – воля. Вдруг – можно. Вдруг – все ее. Все, до чего она сможет дотянуться. И никто не отнимет.