Роман не шевелится. Глаза закрыты. Брови чуть сведены – будто от боли. Хотя какая там боль? Он скорее боится, что она остановится. Или ее остановят.
Меня начинает откровенно тошнить от того, что я вижу. Мне плохо, паршиво, кажется, я просто схожу с ума. В горле спазм, во рту горечь, а перед глазами белесая пелена. Из злости – не слез. Из злости и отвращения, которые снова бьют мне под дых и тем самым прорывают плотину.
– Какая же милая эта юная девочка Катя, – говорю я таким хриплым и тихим голосом, что сама себя едва слышу. – Теперь понятно, о каких ее способностях ты говорил.
Девочка Катя дергается и разворачивается, глядя на меня, как на старинную вазу, которая сто лет стояла в углу и вдруг неожиданно заговорила.
А Роман оборачивается неторопливо.
Так, будто ничего не случилось.
Катя так высоко приподнимает голову, что даже камушки в ее волосах болезненно стонут. Глаза сужаются как перед броском.
– Я говорила! – срывается она на пронзительный крик. – Я же говорила тебе, предупреждала по-хорошему, а ты мне не верила!
А самое удивительное не ее уверенность, что если предупредила, что хочет забрать что-то мое – то это хороший поступок. Не то, что у нее нет вины, раскаяния или хотя бы смущения. А взгляд моего мужа.
Спокойный.
Отстраненный.
Я впиваюсь в него, ищу в нем хоть что-то. Признание ошибки. Любовь. Сожаление. Стыд. Гнев. Что угодно.
Но натыкаюсь на пустоту.
Его взгляд настолько холодный, что даже лед в глазах Корвина замерз бы второй раз.
– Теперь ты все видишь сама! – продолжает надрывать голосовые связки девочка Катя. – Ты видишь, что у нас с ним любовь!
Она кричит так, что ее крик эхом отталкивается от стен.
Она – яркое желтое пятно, которое пытается затмить весь мой мир.
А мы с мужем – как двое парализованных глухих на «Титанике», которые видят, как суетятся люди, видят, как тонет корабль, на котором они плывут. Но не в силах даже пошевелиться. Просто смотрят на то, как все больше прибывает вода. И знают, чувствуют, что это их смерть.
– Он – самый лучший! Он не должен быть с такой, как ты. Ты же даже не можешь ему…
Я бросаю резкий взгляд в ее сторону. Она бьет больно. Очень больно. Я знаю, что она хочет сказать. Знаю эти слова. Они висят в воздухе, невысказанные, но оглушающие. Она хочет сказать про детей.
Вот только не успевает.
– Выйди! – звучит короткий приказ.
И она не просто затыкается, обрывая себя на полуслове. Бросив молитвенный взгляд на моего мужа, она безропотно улетучивается.
Дверь захлопывается.
Из напоминаний о том, что она вообще здесь была – только мерзкий запах сладких духов и осколки, на которых мы все еще держимся.