Роман морщится, как будто не хочет бередить старые раны. Вот они, его раны – упущенные возможности. А не те, о которых говорил Корвин. Его друг детства знает его еще меньше, чем я.
– Лиза, пожалуйста, перестань делать трагедию из-за пустяка.
Голос мужа сухой, как хрустящие осенние ветки, которые свой век уже отцвели. Это удивляет настолько, что я перепроверяю себя. О чем он? Я улыбаюсь. Разве он не видит, что я улыбаюсь? О какой трагедии он говорит? А о каком пустяке?
Его упрек настолько смешон, что я хохочу. Не могу сдержаться и хохочу. Ну в самом деле, это смешно! Да я в детстве в цирке никогда не смеялась, а здесь – смеюсь, и не могу перестать!
Мне смешно.
А он почему-то пугается.
Я вижу – сильно пугается, потому что на миг с его лица даже слетает маска спокойствия. Маска, да. Невероятно детальная, до жути правдоподобная. И, пожалуй, очень удобная. Он ведь в ней долго ходил?
Но она дает трещину, когда он делает пару быстрых шагов и обнимает меня.
Резко.
До боли, от которой внутри все горит. Горит так ярко и пламенно, что сжирает мой смех. Выжигает его.
И я замолкаю.
Запах его кожи… Его запах – такой родной и знакомый, накрывает меня с головой, окутывает теплой волной. Раньше это меня успокаивало, а сейчас я чувствую, что задыхаюсь. Я рядом с ним задыхаюсь, и не пытаюсь спастись.
Но и он неспокоен.
Тук-тук – бешено бьется его сердце в мои ладони, которыми я в него упираюсь. А грудная клетка ходит ходуном, как будто он не стоит напротив меня, а где-то вдали бежит марафон.
– Лиза, это все ничего не значит… – слова Романа разрезают тишину таким острым ножом, что она бьет по барабанным перепонкам, а боль настолько сильная, что я резко отшатываюсь.
Смотрю в его глаза – а там темнота. Непроницаемая. Засасывающая. И манящая, как тень под палящим солнцем.
– Ничего не значит? – снова повторяю за ним.
Он едва заметно кивает.
А меня вновь бросает в веселье.
– Ничего не значит? – смеюсь я. – Ты, наверное, просто рехнулся?!
Он тяжело вздыхает и молчит. Так делают все сумасшедшие – они не признают, что сошли с ума. Они этого просто не знают. Но если им объяснить…
– Да, Катя любит меня. Но я не говорил, что тоже люблю ее. Поэтому да, это ничего не значит. Это пустяк. Так бывает у всех. Во всех браках.
Я хохочу безудержно. Долго. И да, я знаю, что с сумасшедшими нужно иначе, но мне слишком весело и смешно, чтобы быть деликатной.
– Ты рехнулся, Ром, – повторяю, когда получается чуть отдышаться и выдохнуть. – Ты точно рехнулся! Ты – болен!
Он дергается, как будто теперь его ударили в солнечное сплетение. И я знаю, что сейчас он чувствует эту боль. Ту, что сминает меня. Чувствует, потому что его лицо заметно бледнеет.