— Уже дали знак. Теперь люди вовсю гадят. Народ мутят.
— Да знаем.
— Встретил таких. Кто подрядил, сами не знали, а работали млеч, соловей да полуденник. Думаю, ещё есть.
— Соседушки–братушки, будь они неладны… не удивлён… но полуденник… нет, не случайность это.
— Поглядим.
— Слушай сюда, босяк, — старик сделал попытку приподняться на локтях, не удержался, рухнул обратно, — Мне сейчас лучше… но ты знаешь, когда и почему… наступает облегчение. Следующее утро… я не встречу.
Сивый смотрел молча. Да, ему стало получше, по крайней мере жа ра старик не чувствует. И не мудрено — лоб и лицо, там, где касался, подёрнуты инеем, гнилостный струп подмёрз, горький пот сделался бел, будто соль рассыпали по лицу.
— И ты поможешь мне… проведешь во тьму… дальше я сам.
Безрод молча кивнул.
— И вот ещё что… — старик нахмурился, пошарил рукой по ложнице, нащупал чарку, швырнул. — Какого лешего… в заразу полез, бестолочь!
Сивый чарку поймал, вздохнул. Скривился. Не сейчас, только не сейчас. Начнёт старик переживать, ещё до утра душу отпустит. Горести они такие — пересыплешь отравой поле, всякая жизнь загнётся. Душа — то же поле. Уже скоро. Ровно бежишь, остановиться не можешь, и точно знаешь — впереди обрыв. Обрыв среди льдов…
Урач встал незадолго до полуночи. Ходить за больным старый ворожец вызвался сам.
— И даже спрашивать не станешь, почему?
Безрод ухмыльнулся и покачал головой. Не буду.
— Ты гляди, поумнел, оболтус. Помоги-ка встать, снадобье сделаю.
Стоит сам, но пошатывает его. Опирается на посох, в какое-то мгновение подмигнул, дескать, понял, на какой случай ворожцам посох нужен? Крепится, еле стоит, но снадобье он должен сделать сам. Только сам. Стюжень не спит, просто лежит, глядит в ночное небо. Звезд высыпало… Сына разглядывает? Слова подыскивает? Не знает, как разговор начнёт? Сивый утёр старику пот, кровь и гной, даже не утёр — отломил сосульки, смахнул грязный иней. Старое святилище… ночь… и трое, которых объединяет готовность уйти из этого мира. Ты готов, Сивый? Безрод потёр лицо, рубцы тянут сильнее обычного, ровно кто-то их от лица отклеивает, на кулак наматывает, к себе подтягивает. На полночь дёргают, туда убегают невидимые нити. И ровно сам ты — кувшин, и заливают тебя тёмными, мёрзлыми водами, до верха немного осталось, а как только сосуд заполняют, он перестает быть пустым кувшином, самим по себе, — может, обронили, может, выкинули, может, разбился, лежит сам себе хозяин… и становится он чьим-то. Полным и нужным. Скоро уже…
— Что делать?
— Мы выпьем снадобье… и нас унесёт. Держи за руку… увидишь мрак, толкай туда. Я должен увидеть… он прячется там… Тебе мрак не внове… бывалый… тоже гляди…