Глава 12
Дорога к попутной заставе легла через холмистую равнинку, одно название холмы, так… бугры, не больше. Вроде равнина кругом, издалека видать, как покажется на дороге купеческий поезд, раскрывай ворота, считай обоз, принимай золото-серебро-медь. Устав заставной службы вызубрен до последнего слога, руки-ноги сами делают привычную работу, хоть вовсе спи на ходу, глаза не открывай. Не-е-ет, откроешь. Ещё как откроешь, всех богов помянешь, обережными знамениями обстучишься до синяков, и нет-нет, попеняешь на бражку. В которую пору дня эти двое появились на дороге, не сказал бы никто из заставных, ведь не исчертили темные пятна верховых березовые стволы позади, не стучали дробно копыта, не встали пылевые столбы.
— Ну-ка, глянь, Ознобец, — воевода в сомнении показал пальцем. — На глаза грешу. Не может этого быть.
Ознобец всмотрелся, недоуменно переглянулся с воеводой, прищурился попеременно обоими глазами.
— Чтоб я провалился, верховые! Двое!
— Так всё с этими двоими неправильно, аж внутри свербит.
— Ага, странно, будто мухоморов мы с тобой налопались! На глаза грешу.
— Ворожба?
— Не иначе. Человеку такое не под силу.
— Эй, Ковалёк, открывай ворота! Сберегите, боги, дайте назад вернуться!
— Я с тобой. Всё равно не поверю, когда рассказывать будешь.
Твердой и Ознобец, старейшие заставники рысью подошли к Шкуре и Кабусу. Шкура мокрый, кровью Древеса окропило по самую макушку, хорошо в глаза не попало, а что на бороде, усах, лбу чужая кровь — пусть с ним. Как смотрел на струю битвенной крови и всё гадал, зальёт глаза или не зальёт, тянул голову в сторону, да только шею мало не свернул, чуть в узлы жилы не завязал — не поспел. Обдало с ног до головы. На купчине лица нет, а тот низкий гул, что колышет всё вокруг — его рёв. Пока лишь горло звенит, ровно кот мурлычет, а дадут боги избавление от напасти, разольётся по округе крик, только уши зажимай. Успеть бы.
Заставные с опаской спешились. Чудеса чудесатые, двое верхами идут… одно слово идут — ровно на бересте оба нарисованы. Воевода толкнул товарища, показал пальцем, гляди. Муха сидела на коне, да взлетела. И висит в воздухе, точно подвешенная, и будто ветром её сносит, да так медленно, что птичий пух против неё, чисто заяц против ежа. Ознобец кивнул на дорогу, тут покруче дела — конь в воздухе висит, всеми четырьмя копытами парит, по всему видеть, наметом идёт.
Дружинные переглянулись. Твердой руку занёс, коня по крупу ударить — сам не понял, почему — отдернул. Боязно. А вдруг. Достал нож, рукоятью потрогал гнедого, затем всадника. Вроде ничего, нож не рассыпался, в уголь не превратился. Осенился обережным знамением, взглядом попрощался с товарищем, выдохнул, зажмурился, хлопнул коня Шкуры по крупу. Ровно бичом кто щёлкнул, ровно пыль в воздухе висела, да невидима была — и вдруг забурлила, заклубилась, гнедой ожил, стрелой ушёл вперед, огрел хвостом по руке, а верховой заорал… точно резаный. Да он и есть резаный.