Стюжень поймал взгляд Пряма, тот на своём бочонке вдруг вытянулся в нитку, дурашливо скособочил голову, распахнул глаза и вывалил язык. Старик угрюмо хмыкнул, да-да, окажется, что шейка наша не так и широка. Айда в терем, тут больше делать нечего.
* * *
— Где вы ходите? — в избушке Стюженя Перегуж обмерил все углы в самой разной последовательности: и справа налево, и вдоль, и слева направо. — Сказали же недолго будете!
— Так мы и недолго, — Прям недоумевающе пожал плечами.
— Всё у тебя недолго! — воевода погрозил товарищу пальцем. — Давайте, быстро совлекайте с себя эти тряпки, Отвада велел в думную идти.
— Так и прислал бы кого помоложе, — усмехнулся верховный, выпутываясь из верховки. — А то глядите, целый воевода на посылках!
— Ох, Стюжень, прорежу я тебе когда-нибудь бородёнку, — Перегуж улыбнулся ворожцу, как убогому. — Не помогут ни саженные плечи, ни рост!
— Ловил стерлядку, да утёк с оглядкой.
— Был здоровый, даже красивый, гороху наелся, сделался бздливый, — ощерился старый воевода, захлопал в ладоши. — Давайте, мошкара, живенько, живенько! Чую, услышим такое, остатние волосы прочь с башки полезут…
Глава 47
В думной на красном месте восседал Отвада, дальше всё по чину: бояре, служилые вроде Пряма, Перегужа и Стюженя, купечество из тех, что побогаче, посадские, старшины городских концов, выборные от рукоделов. Князь гляделся кругом сычом: ни улыбнётся, ни брови по местам разгонит — как сошлись на переносице, так и держатся, ровно волосами спутались, хренушки разведёшь. А гул в думной — он как ветер перед бурей, поди оттащи одно от другого.
— Этого нет? — только раз и спросил князь Пряма.
Воевода потайной дружины лишь головой покачал да незаметно Стюженя пихнул: ты заметил? Не Безрода, не Сивого, а «этого нет?» Старик мрачно отмолчался.
Отвада усмехнулся, мотнул головой. Нет, больше ждать никого не будем. Встал. Гул в думной тут же смолк.
— Не из-за моря прибыли, на этой земле живёте и так всё знаете, — князь встал, обвёл думную острым взглядом. — Вроде и живём по-людски, по заветам, а всё равно что-то мешает. То война накатит, то мор подкосит.
Отвада замолчал, увел взгляд куда-то на свод — через одного подняли глаза — один только Стюжень хмыкнул. И без того знал, куда уставился князь. На своде меж голубых полевых колокольчиков распластался в свободном беге скакун белее снега. Отец Отвады ещё рассказывал, а маленький Рысёнок — так будущего князя тогда звали — задрав головёнку всё таращился на вольного скакуна, которого не касались ни упряжь, ни седло, ни плеть наездника. «Нет для него преград, — выводил он вслед за отцом, — никто ему не указ. Его невозможно принудить к неволе и сломить, он сам выбирает свой путь и ни у кого не идёт в поводу. Потому что повода у него нет». Уж сколько раз после того думную перекрашивали, по-иному расписывали, Отвада живописцам наказывал только одно — цветы — какие хотите, ягоды — да хоть волчью, но скакун белее снега по своду лететь должен.