— Как вернулась?

— Косоворот, Смекал и Кукиш привезли. Рассказывают странное.

Несколько мгновений старик стоял у окна молча, будто в камень обратился, потом потянул через голову передник и тяжело протопал к лавке. Опустился, будто сил не осталось и молча махнул рукой, подходи, садись.

— Ты понимаешь, что произошло?

— А чего тут не понять? Петелька на нашей могучей шейке затягивается всё туже, а как рванут, окажется, что не так уж и широка наша шейка. Ломается на раз-два.

— Где они?

— Вот-вот к терему поезд подойдёт, уж ворота растворили.

— Дай плечо. Ноги растрясло, встать не можется.

* * *

Обряженные в тусклые верховки, в летних полотняных шапках, неузнаваемые Стюжень и Прям варились в шумной толпишке, что собралась на улицах по обе стороны тракта, ведущего к терему. Воевода и верховный слушали молча и лишь время от времени делали друг другу знаки, мол это слышал?

— Как пить дать, недоброе замышлял!

— Ага! Тот ещё змей подколодный оказался!

— А бояре молодцы! Ну да, бывают крутёхоньки, бывает выжимают до последней капли, так ведь не только нас так! И врагов тоже!

— А ты как хотел? Нельзя быть жёстким наполовину. Или со всеми, или ни с кем!

— Ну в такие-то времена и потерпеть можно!

Слыхал? Стюжень сделал Пряму «лицо». В такие времена и потерпеть можно. Воевода потайной дружины ответил мрачным взглядом и молча кивнул.

— Гля, гля, едут!

— Везут княжну!

Стюжень сзади, за спинами — здоровенный, даже издалека видно всё — Прям, стоя на старом, пробитом бочонке, глядели во все глаза. Впереди ехал Косоворот, важный, будто вручную солнце на небо выкатил, ну понятно — этому не вылезти вперёд хоть раз в день — себя обокрасть, дальше, задрав бороду в синеву, мерно покачивался на кобыле в яблоках Кукиш, последним в цепочке бояр шествовал Смекал. Этот Стюженю особо никогда не нравился, и раньше, расталкивая собратьев локтями, к Отваде поближе не рвался, и теперь на рожон не полез, но отчего-то же в товарищи к этим двоим выполз? Зарянку везли в крытой повозке с расшитым пологом, понятное дело занавес она не отодвигала и народу рукой не махала, но предположить иное было бы просто невозможно. Дальше по сторонам повозки ехало десятка три дружинных, по десятку от каждого из бояр, но среди вояк, облачённых в брони, Стюжень внезапно углядел всадника, по облику столь же далёкого от ратного дела, как Зарянка. Молодой, наверняка двадцати ещё нет, одет просто — рубаха без родовой вышивки, да что без родовой — вообще без какой-бы то ни было. Только застиранные бледно-зелёные разводы изредка пятнают рукава. Мерно покачивается в седле, глядит вперёд, сосредоточен, улыбается уголком губ, и Стюженю — довели треволнения последних месяцев да безудержные скачки — на мгновение показалось, что тот уголок губ глядит в его сторону и ни в чью больше. Паче того: как только пополз ход по теремной дороге, и те помянутые травяные разводы на рубахе сделались различимы для глаза, верховному показалось, будто сзади его по плечу хлопнули и рявкнули на ухо: «Гав!», да так всё явственно, что старик заозирался. Только никого сзади не оказалось, сам стоял последним в толпе, а хлопок по плечу зудел как всамделишный да тёплой кляксой расползался по всей спине. До терема ехать ещё перестрела два-три, проулки и улицы тут и там выбегали из княжеского тракта вправо-влево, и в какой-то момент верховный не увидел молодца. Просто перестал видеть. Вот катилась повозка вперёд, на Стюженя и Пряма — ехал молодой с левой стороны, вот прошла, повернулась повозка задком, покатилась прочь от места, где стояли верховный и воевода потайной дружины — не увидел старик того, в простой рубахе. Исчез. В проулок свернул что ли? И почти тут же исчезло ощущение чужих, недобрых глаз на лице, ровно таращился кто-то в упор, да так явственно, что не заметить невозможно. Ага, не заметишь тут. Как же.