— Вяжи, чтобы не рухнул, — старик разрезал верёвку, бросил кусок Безроду. — Только дохлого помощничка нам не хватало… Вот так. Сидит, как влитой.
Сивый молча показал — осмотрюсь, лишние видоки нам ни к чему, верховный так же молча кивнул.
Безрод обошёл разрушенные временем и людьми постройки. Крыши не было нигде, лишь в одном месте с жалкими остатками кровли, в уголке дрых нищий, источая перегарище такой мощи, что со светочем лучше было не подходить. Всю округу люди и собаки загадили так, что под ноги приходилось смотреть через каждый счёт. Ближайшее жилье отстояло шагов на двести, и уж так получилось, что старые Дерабанновы конюшни стояли в островке пустоты как раз между постоялыми дворами, где приличному человеку не зазорно бросить на ложницу кости, и городским отребьем, причем в отребье попадали и люд, и халупы. Это там, за внутренней крепостной стеной красным алели целёхонькие крыши, наличники и лестницы, а метельщики, не разгибая спин, вылизывали мостовые, здесь же властвовали разруха, запустение, благоухало зловоние и правили нищие, забулдыги и псы.
Сивый молча показал: «Никого», старик без единого слова кивнул. Поехали помалу…
Глава 36
— На диковинную столярную справу Дуртур не клюнул, послушать чужеземного песняра не соблазнился, — Стюжень перебирал ворожачью суму, разворачивал свертки с травами, придирчиво оглядывал, иногда недовольно качал головой.
— Могло просто не дойти, — усмехнулся Безрод. — Где соглядатай, а где брат князя.
— Да уж, — верховный крякнул. — Если так пойдёт, через пару дней за нами придут суровые люди и велят украсить резьбой первую хизанскую ладью. К этому… к Дасмэ, приходят каждый день, про нас, наверное, знает уже вся Хизана, кроме тех, кто должен узнать. Ты как, петь не устал?
Сивый усмехнулся, махнул рукой. Всякий раз, как приходили навестить княжескую ищейку, раненую приспешниками колдуна, переметнувшегося на сторону Зла, из гостевой половины раздавалось чарующее пение: то Сивый затягивал оттнирские сказания, что слышал на постоялом дворе Поруби, и вообще насобирал за всю жизнь. Когда-то даже просили спеть особо. Безрод через Стюженя вызнал: Чарзара ни песни, ни песняры не интересовали совершенно, сам дерабанн пел так, что ослы в пределах слуха разбегались кто куда, в общем, что называется, выдыхай с облегчением.
— Что остаётся? — угрюмо бурчал Стюжень. — Охота и баба. Только на охоте такая толпа будет мешаться под ногами, что можно забыть.
— Остаётся баба.
— Эт точно, — старик осторожно развернул тряпичную скрутку — на местном торгу прикупил трав. — Мы приходим и уходим, а бабы всегда остаются. Правда, бывают исключения.