— Да?
— Ага, — убеждённо кивнул верховный. — Моя старуха ушла, я наоборот остался.
Сивый повесил голову на грудь. Ну да, старуха ушла… грустно и печально, а то, что голову повесил, так дело не в горестях — просто так удобнее разглядывать узор, вышитый на груди. Усмехнулся. Верна никому не отдала вышивать, сама сделала. Разложила на столе, тонкую палочку макала в плошку с разведённой мукой, узор чертила. Аж язык от удовольствия высунула, и в какой-то миг Безрод будто сквозь время провалился — увидел минувшее, каким оно было в доме поручейского князя: вот сидят девчушки, гадают на суженых, плетут ленты, расшивают рушники, а одна из них, бедовая, конопатая, непоседливая, даже язык от старания высунула. Пыхтит от усердия, аж всем телом вместе с палочкой поворачивается. Та, взрослая Верна на Скалистом такой и была: вытащив язык, смешно водила головой, сама крутилась вместе с узорчатыми чертами. Тогда не стал мешать, тихонько вышел, будто и не заходил, благо доски не сдали, не скрипнули.
— Ты чего разлыбился?
— Найдём Дуртурову бабу.
— Уж, конечно, найдём! Нам остаётся что-то другое?
* * *
Как искать иголку в стоге сена? Ближняя дружина брата местного князя вышла что-то около десятка воев. Сивый и Стюжень денно и нощно паслись около ворот Дуртурова терема, подмечали, кто и куда выходит. Сначала понять не могли, которые из всех выходящих ближняя дружина, но потом смекнули — ищи дружинную выправку. Мясожаров ущучили на раз-два: невысокий толстяк — по мясу, такой же, но повыше — по рыбе, оба на повозке, запряжённой мулом выезжают из ворот терема каждое утро и после торжища возвращаются с телегой, доверху набитой мясом и рыбой.
— Уж княжичу могли бы и во двор возить припас, — верховный в местном одеянии с клобуком ворчливо цедил сквозь зубы.
— Может боятся чего, — Безрод проводил взглядом повозку. — А тут не угадаешь, у кого купят.
— Тоже верно. Бережёного боги берегут.
Зеленщик тоже «выдал» себя с головой. «Одноразовых» стали вычислять на глаз через день: эти придут в терем с поручением, получат ответ, и уйдут, так же как пришли. Да и походка у гонцов не такая, как у «местных» — чуть более торопливая и суетливая.
— Будь моя воля, — верховный с крохотной лавчонкой сидел на углу двух переулков, выбегающих на небольшую площадь прямо против терема. — Велел бы каждому человеку Дуртура иметь на лбу особый знак, мол, я человек младшего княжича, если хотите попасть в терем, спросите меня как.
— Здорово помогло бы, — усмехнулся Безрод, кивнул на скамеечку. — Много наторговал?
— Трое придурков нашлось, — верховный, душа собственную песню, тихо расхохотался. — Снадобье, от которого кисточка на хвосте у коров и быков делается пышной, ровно метёлка буйноцвета, это ж надо сообразить такое? Нет, с нами-то как раз всё понятно: чтобы тихо-мирно сидеть на этом углу, товар нужен такой, чтобы с руками не отрывали. Перед воротами княжича не должно быть толп страждущих, но вообразить, что тебе нужно снадобье, от которого у коров и быков кисточка на хвосте делается чисто метла… Босота, вот тебе нужна корова с веником на хвосте?