— Парень… да ты, с повязкой на лице, — не первой молодости оттнир, судя по завязкам на рубахе трюд, такой же пепельноголовый, как сам Безрод, встал перед Сивым. — Не жизнь, конечно, но уж гордость гусляру ты точно спас.
Безрод растянул губы. Для улыбки узковато, для ухмылки широко, ни два, ни полтора. За трюдом один за другим подходили остальные — млечи, хизанцы, готбирны — и скоро угловой стол Безрода и Стюженя даже самый высокий и глазастый стражник не разглядел бы от входной двери за толпой, густой и плотной, как заросли ореха.
Глава 24
Иногда так случается: ещё вчера ты был им никто, случайный прохожий, прошли бы мимо, даже глаза не подняли, а сегодня в твою честь звучат здравицы, в чарах плещется брага, а сами чарки глухо стучатся боками. И кто бы объяснил, как несколько ладейных ватаг сплачиваются в одну: полуденник наливает млечу, оттнир и былиней висят друг на друге и тряскими языками поют один второму скабрезные песни, а давешний кривобокий стражник, решительно подвинув прочих выпивох, садится рядом. «Я все же останусь тут и прослежу, — говорит его пристальный взгляд. — Со мной всяко надежнее будет».
Стюжень и Безрод пересидели всех. Первыми ушли готбирны. Ставсуд, их ундир, считая своих едва не по головам, одного за другим выпроводил за порог. Прощаясь, хлопнул Безрода открытой ладонью в плечо, подставил своё для прощания, со Стюженем перекинулся парой слов. Кестур подарил Сивому нож, уже на пороге сыграл и спел последние четыре строки «Ветра с Полуночи», многозначительно поднял вверх палец и нырнул за порог.
Следом убыли груддисы. Их ундир, уже выходя, на пороге вдруг громогласно потребовал чарку. Вялый корчёмный гул, совсем было сошедший на нет, мигом взъярился, ровно костёр, которому скормили сухостой, облитый смолой.
— По весне груддисов подрезали. Ну, тех, что здесь, в окрестностях лиходейничали. Если кто-то думает, что все мы такие, пусть только кивнёт, чтобы я видел, чью башку отрывать. Не то, чтобы мы паиньками по морям ходили, но направо и налево резать своих и чужих тоже неправильно.
Стюжень и Безрод переглянулись. Под гогот и оружейный звон рыжий бородач, заросший до самых синих глаз, опрокинул чару, перевернул, вытряхнул, швырнул в стену.
— Говорят, бояны покрошили их просто в капусту. Дуракам туда и дорога, но хотел бы я опрокинуть чарку-другую с тем умельцем, который это сделал. И то не знаю, когда отмоемся. Слава племени придурков далеко разбежалась, хорошо хоть сейчас повезло. Наняли. Эй ты, метатель ножей! Много не пей, в следующий раз может не повезти…