Сивый встал. Подбросил Вертляйку, поймал, взлохматил волосы. Крепко обнял деда. Мог бы — сунул за пазуху, да с собой увез, ровно бельчонка. Едешь, маешься дурнотными думками, а против сердца тепло, и свет через тканину бьёт, тьму отгоняет. Уже после проводной чаши дядьку и каждого из братьев стиснул до боли в рёбрах, и честное слово, так это странно звучало в голове: «Брата обнимаю», хоть щипай себя, общипайся, буди от мнимого сна. Каждую племяшку чмокнул в лоб, мальчишкам взлохматил вихры, ох не кончались бы проводы, век стоял бы во дворе, облепленный детьми, ровно медведь-воришка пчёлами.
— Вот возьми, погрызёшь в дороге, — дядька бросил на круп Теньке перемётную суму со снедью. — Припас как припас, ясное дело не удивим, но таких яблок ты нигде не найдешь…
Безрод окинул взглядом двор. Вон Шишка брагу яблоком заедает, спорит о чем-то с Карпом, и до того оба вошли в раж, что не заметили его отъезда. Сивый усмехнулся, уж прожевал бы сначала, Шишка, потом разоряйся — яблочная жеванина изо рта летит во все стороны, бедолага Карп, аж рукавом утирается. Дети носятся вокруг Теньки, за повод тянут, каждому хочется вывести воеводского коня за ворота. Ох, забыл кто-то Тенькины поддавки, ох кто-то проверит землю попкой на прочность. Точно, трое грянули наземь, а Тенька ржёт, губы скалит, гривой довольно трясёт, глазом назад косит, молодец я? Если в лошадином мире и должен быть свой Тычок — нате вам, полюбуйтесь, вот он под седлом ходит. Старшина подошёл последним, у самых ворот, многозначительно выгнул брови.
— Что бы ни случилось, здесь твой дом. И почаще вспоминай родителей.
Сивый кивнул. Каждый день вспоминаю.
Глава 14
Тишина вытерла всякое напоминание о пирушке в Большой Ржаной, только птицы поют, кузнечики стрекочут, да трава шумит под ветром. Так это разве шум? Сивый подъехал к лесу… ну как к лесу — лес чуть поодаль, а тут ровно под полог въезжаешь, стволы — жерди, крона — полог. И не густо, как в чаще — тополя стоят, словно боевой строй, по обе стороны дороги, друг против друга. Да, пожалуй, в самом деле боевой строй. Вон и люди за тополями хоронятся. За тополями, да с топорами.
— Так сразу и бить? — Сивый ухмыльнулся. — Ни тебе: «Здравствуй, родич, сволочь ты эдакая», ни тебе последнего желания?
— Перебъёшься, — из-за стволов, с обеих сторон дороги выступили косматые угрюмцы — в один непроходимый для гребня бурелом сошлись вихры и бороды, и в этих муравейниках горит по паре избела-голубых глаз, ну чисто волчара косит из темноты норы. Ага, и рычат так же.
Оба плотные, кряжистые, ровно мешки, набитые мукой под самое горлышко, швырять таких по сторонам — ушвыряешься. Руки оттянет. Конечно, и не таких метал, но уж лучше без этого.