— Порты надень, — Стюжень, тяжеловесно ступая, прошёл к боярину, влупил такую пощёчину, что тот улетел на ложницу к беспамятному Плошику, а старик рывком сдёрнул с Рыбки рухнувшего на нее Сбитка.
— У него глаза… — только и повторял Прихват, показывая пальцем на Безрода, — У него глаза…
Сивый отпустил то, что осталось от Сорочана, и когда изжёванное тело плашмя рухнуло на каменный пол, Прихвата и самого вывернуло наизнанку — вот дрючил ты девчонок с самой ночи, весь поизвёлся на этом деле аж до коленной дрожи, но вдруг появляется некто с мерзейшей ухмылкой на устах, и оказывается, что глаза тоже можно изнасиловать, как девку. За два с половиной счёта некто с окровавленной повязкой на лице отгреховодил твои зенки так, что тебя и самого выкрутило наизнанку, как после гнилой жратвы. Выкрутило и выскоблило дочиста. Глядишь на дурашливо приоткрытый рот Сорочана, вываленный язык, губы, насмешкою судьбы разведенные в подобие улыбки, таращишься на руки, выкрученные и заломанные, точно выжатое белье, и будто в тебе самом лопаются сухожилия, трещат суставные сумки, от хруста сворачиваются уши, а боль огнём полощется перед глазами и надувает сердце, точно просмолённый мех. И не сразу находишь светлые до одури глаза среди белых тряпок… а-а-а, вот они, просто темный зрачок не с первого раза отличаешь от тёмных пятен крови на лице, но при всём этом с одного взгляда делается яснее ясного — Синяя Рубаха зол. И не просто зол, его разрывают на части такие исполинские силы, что даже повязку на лице сдувает, как зажившийся осенний лист. Кончик льняной тканины задрожал, чисто на ветру, и перепуганным ужиком пополз вон с лица, оборот за оборотом. Прихват, словно зачарованная мышь перед змеёй, смотрел с раскрытым ртом, как светлоглазого бойца Стюженя колотит, чисто коня, после купания, тканина сползает, точно маслом мазанная, и под полосой ткани проступает жуткая ухмылка, очерченная с обеих сторон белёсыми рубцами, памятными аж до холодка внутри.
— Это… — боярин подавился собственной догадкой, лишь рукой тряс, показывая на Безрода.
Льняная повязка сползла с лица, повисла на бороде, Стюжень, поджав губы, переводил взгляд с одного на другого. Эк придурка подрубает, того и гляди из памяти вышвырнет, рухнет прямо тут после всего, что натворил. И Безрод прислонился к меловой стене, кривится, морщится, цепляется за каменную стену, ровно за невесомое полотно, пытается в ладони смять, чисто кусок льна. Ясное дело, не соберет складками — камень всё же — но отчего тогда Прихват с ужасом смотрит на струйки каменной крошки и пыли, с тихим шорохом падающие на пол в горку? Камень в пыль… Парень, парень, да что с тобой творится⁉