— Так попляшем, придурок?
— Попляшем!
Ну куда тебе пляски с одной ногой, ущербный? Млеч размашисто ударил топором в шею Грюя справа, и тому, чтобы принять удар клинком меча, пришлось перенести вес на раненую ногу. На какое-то мгновение противники замерли в равновесии — Коряга давил сверху вниз, Грюй пытался удержать снизу вверх, клинок меча под самым перекрестьем пришёлся в бородку топора — а потом у обоих разом кончились силы, и поединщики повалились наземь. Грюй выпустил рукоять — раненое предплечье отказалось даже просто сгибать пальцы, не только рукоять меча удерживать, а дыра в плече Коряги и нож под левой ключицей заставили млеча выпустить и топор, и нож. Мгновение сверху был Коряга, потом сверху оказался Грюй. Бывший князь страшно оскалился, глаза превратились в две печные заслонки, за которым бушевало яростное пламя, разве что изо рта не вырывалось. Коряга, обхватив запястья врага крепкой хваткой, сдерживал его пальцы, крепкие, чисто кованые заготовки у самой своей шеи, но постепенно сдавал.
— У-у-уда-а-авлю-ю-ю, — хрипел Грюй.
— Т-т-т-т-т, — «твою мать» у Коряги выплюнуть не получилось, млеч держался из последних сил.
А потом что-то влажно треснуло, и взгляд Грюя, мгновенно остекленел. Коряга с натугой отбросил обмякшего врага и шумно задышал. Рядом стояла Верна с ножом в руке и улыбалась бывшему жениху той безжалостной улыбкой, которая есть несомненный и неоспоримый рубеж, перейдённый и затёртый за ненадобностью.
— А теперь, доблестные вои, отведайте наше лучшее блюдо «разъярённая мать, у которой хотели похитить детей», — отчего-то на память пришла эта околесица из прошлой жизни.
Млеч не дал языку узды и тот понёс. Кто из хозяйчиков и на каком постоялом дворе похоже говорил… хоть убей.
— Помнится, ещё на отчем берегу, когда женихались, ты всё горевал, отчего люди не взмывают в небо, чисто птицы, — Верна присела рядом с Грюем и заботливо поправила тому вихор, а то выбился на лоб, глаз не видно. — Так я обрадую — на спине у тебя дыра, наверное, крылья лезут.
Бывший князь натужно прошептал:
— Хоть и… не женились, а всё равно… получается… ты меня до смерти уморила. Будто жизнь вместе прожили. Всё как у людей.
Коряга перекатился на бок, постучал себя по лбу:
— Судьба у нас такая, придурок. Лежи, подыхай молча. Меня вот только уморить некому.
— Не ссы, — улыбаясь, бросила Верна, — И на тебя дурочку сыщем.
Приставила острие к межключичной ямке Грюя и налегла на нож всем весом.
— Это тебе за детей и Тычка. Спи спокойно, летун.
Млеч нахмурился, пожевал губу.
— Слушай, а когда меня метлой согревала, так же смотрела?