Щурястый Туго сделался большеглаз, как девица — каждое око стало круглым и даже больше ложечного хлебала. Больше выросла только дыра меж усами и бородой, только не идёт крик. Воевода рот разевает, да всё вхолостую, будто крышку с кувшина сковырнуть забыли, а вверх дном уже перевернули и воду вытряхивают. И глаза пучит. Веки уж задвигать некуда: сверху брови, снизу скулы.
— Длинноус, Длинноус, — Безрод говорил со спины, прямо в ухо, низким шёпотком, и если от холодного ветра мурахи разбежались по всему телу, от этого голоса рванули обратно, собрались и тянущей болячкой засели где-то под левой лопаткой, — услышь, наконец. Побереги людей.
Он стоял за спиной, но Длинноус будто затылком видел — сивый выродок с укоризной качает головой. И когда, замерев и затаив дыхание, ждёшь продолжения, вроде: «Ай-ай-ай, как некрасиво гостей стрелами тыкать, а ещё вековечный уклад хранить взялся!», откуда-то спереди прилетает конский топот. А потом понимаешь, что выглядишь не лучше Туго: сивая сволочь ушла на целый перестрел, а пыль подкопытная вот только-только по конские колени выросла. Т-твою мать!
— Труби в горн «Тревогу»! — рыкнул Длинноус Туго, взмахивая в седло.
— Уверен? — уж на что воевода боярский был крутенек нравом и безжалостен, и тот с тоской таращился на дорогу, по которой к дальнокраю неслась маленькая чёрная точка. Ещё мгновение назад точка была человеком, а теперь точка. Сивый вон уже где, его почти не видно, а четверо, лошадей которых он огрел по крупам, только-только их остановили и взад поворачивают. Безродина вон где, а эти только-только в обратное поворачивают. Это вообще как? — Ты всё обдумал?
— Тревогу! — обернувшись, уже на ходу рявкнул Длинноус.
— Я бы отстроил деревеньку, — пуская гнедую рысью, себе под нос буркнул Туго. — Предчувствия нехорошие.
* * *
Длинноус и два десятка дружинных в полной справе неслись к пепелищу. Длинноуса потряхивало, только болтанка в седле была ни при чем — от злобы корежило. Иной раз казалось, что дурно, мутит, вот-вот вырвет, и если бы злобу можно было извергнуть из нутра, как дурную еду куда-нибудь в корни берёзы, пожухла бы та берёза, ссохлась, иструхлявела на раз-два.
— Я тебе отстрою, падаль! — шипел Длинноус, подстёгивая чалого плетью, — Мордой в землю и пахать! Собственным носом! Ох подставил ты Большую Ржаную, ох подставил! Ничего, другим наука будет!
Деревенька легла недалеко, для боевого коня один намёт и одна рысь, чтобы уж не в мыле в драку бросаться. Проскочить меж двух холмов, там по над берегом речки, потом от воды податься в сторону леса и на тебе Большая Ржаная, вернее то, что когда-то носило это название. Не останется никого, кто смог бы возродить поселение. После сегодняшней выходки Сивого ублюдка, уж точно никого не останется. Ничего, другие пахари придут на эту землю. Послушные и покорные. Бабы нарожают землероек.