На торжественной церемонии раздела королевства между тремя дочерьми он прекрасно понимает, что велеречивые славословия двух старших – показуха, расчет, попытка выманить у него куски побольше. Он знает истинную цену Регане и Гонерилье; знает, что свои лживые клятвы в любви и преданности они отрепетировали заранее.
Раздав им доли королевства, он их отпускает. Сделка совершена по-деловому, сухо. Затем он оборачивается к младшей дочери – в предвкушении искреннего признания в любви и преданности. Это должно принести ему чувство покоя, завершенности и, быть может, проблеск той самой любви, о которой он почти ничего не знает.
Но Корделия говорит правду. Она не может отдать отцу всю свою любовь без остатка. Теперь ее любовь и преданность принадлежат мужу. Поначалу Лир думает, что она шутит. «Из ничего не выйдет ничего, – говорит он. – Подумай и скажи»[158] . Когда она отказывается покориться, его охватывает ярость, и он изгоняет ее – чтобы скрыть потрясение и унижение.
Иногда первый акт «Лира» играют в романтическом ключе – почти так, словно он тайно влюблен в собственную дочь. Но сентиментальность Лиру не к лицу. Ему к лицу пустота, окаменелость. Он отвергает любовь, даже если ее отсутствие убивает его изнутри. В начале пьесы сердце Лира наглухо заперто. Он из той породы людей, которые десятилетиями вкалывали на сталелитейных заводах Уэльса, покоряли Дикий Запад, ставили на колени целые народы.
Вся оставшаяся пьеса – это урок: Лир осознаёт, какую цену ему пришлось заплатить за собственную жестокость. Когда его изгоняют и он бредет по пустоши – король в лохмотьях и обносках, – Шут дает ему подкову вместо короны. Этот образ всегда пробирал меня до костей. Отец как-то рассказал мне о любимой старой лошади, которую чистил каждый день. Когда лошадь пала, отец – ему было тогда 19 – не выдержал и разрыдался. Дед поднял его на смех и велел быть мужчиной. Отец хранил одну из ее подков в ящике кухонного стола – талисман стойкости.
За три недели до начала репетиций «Лира» я снимался в сериале HBO «Мир Дикого Запада»[159] . И вот странное дело: в последний съемочный день я наткнулся на старую подкову – она лежала на столе в отделе реквизита. Я спросил ассистента главы отдела, нельзя ли ее выкупить – для «Лира». Он сказал: «Да забирай!» Именно эту подкову я и носил в фильме как корону Шута.
В финале, когда Лир выносит на руках мертвую Корделию – «Она мертвей земли», – я думал об отце, о том, как он каменел перед лицом смерти. «Да уж, все мы смертны», – любил повторять он. Как и Лир, он терпеть не мог показывать свою мягкость или уязвимость. Лир твердит, что не станет плакать: «…но сердце прежде / На тысячу обломков разобьется, / Чем я заплачу». Даже когда его дочь Корделия умирает. Но все-таки срывается. Как срывался и мой отец. Даже мой дед Йейтс заплакал, когда умерла его любимая дочь Дженни, – а потом снова возвел вокруг себя стену и больше не проронил ни слезинки ни по ней, ни по кому бы то ни было.