– Сонату. Не Синатру, – сказала мать со смехом.

– Чего? Кто? А. Ну как там оно называется. Не знаю. Бетховен. Неудивительно, что этот парень в итоге оглох к чертям. И спятил.

– Прекрати чертыхаться, – одернула его мать.

В шесть часов на следующий вечер Джек зашел за мной.

– Пройдемся пешком, ладно? – предложил он. – Тут недалеко – минут 20. Подышим свежим воздухом.

Джек годился мне в отцы. Я никогда не доверял взрослым – да и вообще никому, – но Джек мне всегда нравился. С ним было весело, он всегда смеялся, и, кроме того, я, кажется, тоже был ему симпатичен. Впрочем, ему нравились все. И от него никто не ждал ни свирепых взглядов, ни злобных окриков, ни подзатыльников.

Было странно шагать по старой Толбот-роуд бок о бок с Джеком Эдвардсом так, словно мы старые друзья, в этот вечер, наполненный весенним светом.

Мы пришли в Ассоциацию молодых христиан.

В узком коридоре Джек познакомил меня с щуплым пожилым джентльменом.

– Мистер Николас, это Энтони. Он хочет вступить в наш клуб.

Пожилой джентльмен не выказал ни малейшего энтузиазма. С таким же успехом я мог бы оказаться Человеком-невидимкой. Когда я протянул руку для пожатия, он, вместо того чтобы пожать ее, просто бросил на меня взгляд и хмыкнул. Мне пришло в голову, что этот бодрый старикан, похоже, придерживался старого правила: детей должно быть видно, но не слышно. Мистер Николас наверняка занимал какой-нибудь важный пост в совете ассоциации и потому нес на своих плечах бремя тяжелейшей ответственности. Джек сказал: «Да, мистер Николас. Спасибо, мистер Николас».

Мистер Николас отвел Джека в сторону.

– Тут возникло одно дело, Джек. Конфиденциальное. Касается субботней тренировки по регби. Жалобы от жителей Бэй-Вью. Некоторые старшие парни сквернословили.

– Неприятная новость. Неужели правда? Разберусь.

Пока они шептались, мне только и оставалось, что считать черные и белые плиточки на полу прихожей. Потом я принялся считать черные и белые плиточки на полу короткого коридора, который вел куда-то в святая святых – за темно-зеленые двустворчатые двери. Надо же было себя чем-то занять.

Цифры и мелкие детали всегда меня успокаивали. На полу в Ассоциации молодых христиан таких деталей было несколько сотен тысяч. Такую отделку называют терраццо. Точно такой же пол был на кухне в первом доме моих родителей в Маргаме.

Мать очень гордилась своей кухней с терраццо. Всякий раз, когда к нам заглядывала поболтать соседка – будь то миссис Гриффитс, миссис Дженкинс, миссис Хэнфорд или миссис Кто-угодно-еще, – она непременно замечала: «Какая чудесная кухня, миссис Хопкинс». А мать с гордостью отвечала: «Это терраццо, между прочим. Терраццо».