Под конец монолога он весьма сносно скопировал манеру Лоренса Оливье. Я мельком увидел этого парня, когда тот уходил за кулисы на противоположной стороне сцены. Парень лучился самоуверенностью.

И тут вернулась эта ненавистная трескотня в голове:«Какого черта ты сюда приперся? Совсем спятил? Сворачивай лавочку. В этом деле тебе ничего не светит. Ты никогда ничего не добьешься, потому что у тебя все валится из рук…»

Назвали мое имя. Я покосился на выход и всерьез подумал, не сбежать ли. Но вместо этого вздохнул, развернулся и шагнул на сцену. Зрительный зал тонул во мраке – лишь несколько ламп горели в центре партера.

Женский голос с нарочито аристократичным произношением попросил сообщить, какие отрывки я выбрал для прослушивания.

– «Монна Ванна» Метерлинка, – прошептал я. – И Яго из Шекспира.

– Простите, не расслышала. Какие отрывки?

– «Монна Ванна» Метерлинка!

– Метерлинк? Допустим. А шекспировский отрывок?

– «Отелло». Яго.

Она сделала какую-то пометку. По ее тону было ясно: особых надежд на мой счет она не питает.

– Спасибо, – сказала она. – Начинайте, когда будете готовы.

С Метерлинком все прошло гладко. Я вызубрил его так, что он стал частью меня.

Шепотки в зале. Я разобрал только одно слово: «Любопытно».

– Спасибо, мистер Хопкинс.

О, теперь я уже «мистер»! А это неплохой знак.

– А теперь – Шекспир. Что вы подготовили?

– Яго.

Она кивнула.

Я вдохнул, расслабился – и что-то щелкнуло в голове. Две разрозненные части моей души наконец-то слились воедино. Тревога, которую я испытывал буквально минуту назад, вдруг обернулась чем-то до боли знакомым и общечеловеческим. Я не уникален. Не я один зациклен на себе до одури. Каждый сталкивался с этой тревогой и внутренней пустотой. И Яго в том числе. Потому и творил то, что творил. Человеческое поведение лежит по ту сторону добра и зла. Ничто не делится строго на черное и белое. А потому я сыграю одного из самых жестоких шекспировских злодеев без единого намека на злой умысел.

Этот монолог – разговор с самим собой, то, что в драматургии называют солилоквий. Зрители уже знают дьявольский замысел Яго, так что сгущать краски и делать намеки больше ни к чему. Сыграть сцену тихо, в абсолютной неподвижности. Выбрать кого-то из зрителей и произнести первые строки, обращаясь прямо к нему. Без эмоций. Четко. Логично.

Там, на сцене, впервые в жизни я вдруг понял, как нужно играть дьявольского злодея. «Вот что по-настоящему ужасает, – подумал я. – Не буйство, а изложение плана с безупречной логикой; когда ты берешь каждого зрителя в зале, одного за другим, в сообщники, а затем, фраза за фразой, делишься с ними совершенно рациональными доводами в пользу чистого ужаса».