Больше я его не видел. Через несколько недель он умер. Рак легких.

Когда отец сообщил мне по телефону, я не мог вздохнуть. Пришлось наглухо перекрыть все чувства. Ни слез. Ни горя. Ничего. Слишком много боли. Когда тебе 23, на всё это нет времени.

Мать считала, что я стал для него заменой младшей дочери Дженни.

Как-то в детстве я сказал ему, что хочу стать бродягой. Он рассмеялся: «Бродягой? А почему бы и нет? Всего-то и нужно – нож да веревка. Иди на все четыре стороны. И улыбайся почаще».

В фильме «Нежное милосердие»[22] бродяга скитается по бескрайним пустынным равнинам Техаса. Он горький пьяница, конченый человек. Две ночи проводит в придорожном мотеле при заправке, там же ввязывается в драку. Наутро просит хозяйку, молодую вдову, дать ему какую-нибудь работу за пару долларов. Обещает не пить. Вдова соглашается, и он понемногу начинает обживаться. У нее маленький сын Сонни. Муж погиб во Вьетнаме. Бродяга работает, к выпивке не притрагивается и через какое-то время женится на той самой вдове. Все вроде бы налаживается – пока не случается беда. Его 18-летняя дочь от первого брака погибает в автокатастрофе на севере Луизианы.

Ближе к финалу фильма есть одна сцена. Он работает граблями. Женщина – его новая жена – спрашивает, все ли нормально. А он не может понять, почему у него – никчемного бродяги, пьяницы, от которого одни проблемы, – все наладилось, а его невинная дочь погибла? Почему? Почему? Ответа нет. Великий актер Роберт Дюваль играет эту сцену с разрывающей сердце простотой: «Понимаешь, я не доверяю счастью. Никогда не доверял и доверять не собираюсь».

Я часто думаю: почему я ушел в тот субботний день? Я ведь знал, что мой дед – самый добрый человек из всех, кого я знал, – умирает. Но я ушел. Я не мог вынести горя. Запер его внутри на замок. Зачем вообще к кому-то привязываться? Все равно это всегда кончается слезами.

В том же месяце, в сентябре 1961-го, я стал студентом RADA. Первые дни были полны неразберихи. Нужно было ходить на занятия – дисциплины назывались «психология движения», «голос и речь» и так далее. Я учился фехтовать и танцевать, мне ставили дикцию. Я таскал с собой по всему Лондону «Мою жизнь в искусстве»[23] Станиславского как Библию.

Система Станиславского, которую он разработал в начале века, требовала от актера искать внутренние мотивы для выполнения конкретной задачи. Руководствуясь этой системой, мы, актеры, должны были копаться в собственных воспоминаниях и задавать себе семь вопросов о каждом персонаже. Кто я? Где я? Когда это происходит? Чего я хочу? Почему я этого хочу? Как я этого добьюсь? Что мне нужно преодолеть?