Встретил он меня словами:

– Ну что, научился чему-нибудь?

– Надеюсь, что да, – сказал я.

Я прошел у него еще одно прослушивание.

Его вердикт был таков: «Поздравляю. Да, так гораздо лучше. Огромный прогресс. Жду тебя в нашей труппе в августе». Учеба и дисциплина сделали свое дело.

В августе 1964 года я начал работать в Liverpool Playhouse – играл Кристи Мехоуна в пьесе «Удалой молодец – гордость Запада»[47] . Я был благодарен Дэвиду. Он дал мне то, в чем я так отчаянно нуждался, – заряд уверенности в себе. Я нащупал внутри себя мотор, драйв, который в следующем году привел меня в другую театральную труппу, где мне доверили сыграть Леонта в шекспировской «Зимней сказке» и Дика Даджена в «Ученике дьявола» Шоу.

А в октябре того же года меня пригласили на прослушивание в Национальный театр[48] . Вел прослушивание не кто иной, как сэр Лоренс Оливье – тот самый человек, на которого я, одинокий, несчастный мальчишка, когда-то завороженно смотрел в «Гамлете». Он уже не был черно-белой тенью на натянутом полотне – передо мной стоял живой человек из плоти и крови, чуть постаревший, но по-прежнему царственный и неотразимый.

Я вышел на сцену, и он спросил:

– Что будете показывать?

– Отрывок из «Трех сестер», – сказал я.

– Хорошо. Что еще?

– «Отелло».

– А ты дерзкий малый, да? – рассмеялся он.

Ведь именно его исполнение этой роли все считали эталонным.

Я отыграл свои сцены.

– Очень хорошо, – резюмировал он.

Меня приняли, и в октябре 1965 года я вошел в труппу. В то время в ней играли Мэгги Смит, Альберт Финни, Дерек Джакоби и Джон Страйд[49] . Оливье был потрясающе точным и чутким режиссером. Размечая мизансцены, он говорил:

– Каждое движение, которое я указываю, записывайте. Тони, вы идете туда. Мэгги, вы – туда. Джоан, пересекаете сцену. Тони, отойдите в глубину сцены. Хорошо. Всем понятно?

К концу первой недели репетиций мы всё усваивали и уже делали первый полный прогон. Беспрекословно выполняли его указания – и никто ни на кого не натыкался. Спектакль начинал работать четко, как часовой механизм. Тогда Оливье говорил:

– Отлично, а теперь вы вольны делать всё, что вашей душе угодно.

Но при этом просил не ломать его мизансцены.

– Умоляю вас, бесценные мои, придерживайтесь заданной расстановки. Но если у кого-то есть идея получше – что ж, докажите мне, что я не прав.

Он был невероятно обаятельным, скромным и благородным. Мне просто повезло – другого слова не подберешь – оказаться в его труппе. И все же из того времени в памяти остались только серые дни, ежедневная толкотня в метро, паршивый кофе из театрального буфета и итальянская забегаловка напротив Ватерлоо-роуд. Я кочевал по съемным комнатушкам на севере Лондона. Дни напролет торчал в душных репетиционных залах, где разные режиссеры истошно орали на актеров под аккомпанемент дождя, хлеставшего в огромные окна.