И вот в один прекрасный вечер он этого не сказал, а произнес:

– Хорошо. Ты ухватил суть.

И все же долгое время мне перепадали лишь крошечные роли. Я даже поинтересовался у кого-то из коллег: «С кем тут надо переспать, чтобы получить нормальную роль?»

Чутье подсказывало, что это еще не конец пути. Я хотел большего. Я жаждал настоящего успеха. Не для того я пришел в театр, чтобы маячить на заднем плане в мятом трико с копьем наперевес в шекспировской массовке. Но как изменить это? Я по-прежнему держался в тени, никуда не лез и был сам по себе. И не мог взять в толк, откуда во мне столько злости. Казалось бы, занимаюсь тем, чем хотел, карьера понемногу идет в гору, так в чем же дело?

Однажды вечером посмотреть спектакль приехали мои родители. Я играл с Джоан Плаурайт, женой Лоренса Оливье. После занавеса родители зашли ко мне в гримерку. Тут в дверь постучал сэр Лоренс; он заглянул внутрь, и я их представил. Оливье, включив свое безграничное обаяние, поцеловал мою мать в щеку, от чего та чуть не рухнула в обморок. Он спросил отца, как ему пьеса.

– Недели две продержится, – ответил отец. – Кстати, вам сколько лет?

– Я родился в 1907 году, – сказал Оливье.

Отец, не моргнув глазом, выдал:

– Ровесники, значит. Оба уже катимся под гору, да?

Оливье рассмеялся.

– О, искренне надеюсь, что нет, мистер Хопкинс. Смею думать, впереди у нас еще есть пара-тройка хороших лет.

Он изящно поклонился, сказал, что бесконечно рад знакомству, и деликатно удалился.

Мать была в ужасе: пекарь Дик Хопкинс посмел так разговаривать с самим Лоренсом Оливье.

– А что такого? Он же дышит тем же воздухом, что и мы с тобой, разве нет? – хмыкнул отец.

В этом был весь старина Дик Хопкинс. Без обиняков и точно в цель.

Наконец мне стали давать роли покрупнее. Оливье взял меня в свою постановку чеховских «Трех сестер» – на роль Андрея, брата. Мы репетировали пять недель. Джоан Плаурайт играла одну из сестер, Машу. Оливье был режиссер дотошный, всегда готовый прийти на помощь, – но он никогда не давил. Был настоящим трудягой и знал по имени каждого рабочего сцены. При всем своем таланте – господи, какой же это был актер! – он оставался абсолютно простым человеком.

Премьера состоялась в Old Vic, и все шло хорошо. Как-то в среду, отыграв вечернее представление, я сидел в гримерке, уже переодетый и готовый рвануть в соседний паб – чтобы успеть до закрытия, – когда в дверь постучали. На пороге стоял Питер О’Тул. Ему, как говорится, уже было море по колено – он был в стельку пьян. Он хотел, чтобы в пятницу утром я явился на кинопробы. До этого мы с ним уже встречались в офисе его продюсерской компании Keep Films. А теперь я должен был приехать на прослушивание в какой-то сквер в Челси, в пятницу, ровно к 10:00.