– Поздно уже, черт подери, – отвечал он, протирая стойку.

Однако постепенно его настроение становилось все мрачнее. Порой он мог ни с того ни с сего расплакаться. К концу жизни тревога и тоска терзали его все сильнее, и чем неудержимее он пил, тем чаще заговаривал о смерти. Он смотрел на меня как на чужого. По правде говоря, мы и были чужими – бесконечно далекими друг от друга. Разделенными чем-то, что так и осталось невысказанным.

– И как, черт возьми, ты всему этому выучился? – часто спрашивал он, имея в виду мое актерство.

– Да я и сам не знаю, – сказал я. – Просто взял и выучился.

– Чудной ты парень. В школе-то был тупее полена. Это уж точно. Вечно витал в облаках.

Как-то воскресным утром мы оказались вдвоем в пустом баре незадолго до открытия. Я помогал ему расставлять стулья. Он устал, был подавлен и встревожен, тяжело дышал. Я не слышал ничего, кроме его хриплого дыхания и шума машин снаружи, проезжающих по мосту.

Он никогда не брал выходных. Мать очень тревожилась за его здоровье. Умоляла сделать перерыв. «Ты так долго не протянешь. Ты же загонишь себя в могилу», – говорила она.

К тому времени у него уже случались приступы удушья. Они его порядком напугали. Но сдаваться он не собирался. Даже к врачу на осмотр идти отказывался – слышать об этом не желал.

– Со мной все в порядке, – твердил он. – А все эти врачи – просто сборище чертовых шарлатанов.

В то холодное воскресенье он сидел за маленьким столиком у окна. На улице было сыро и пасмурно. Я спросил, хорошо ли он себя чувствует. Он кивнул.

– Да, все путем. Просто нужно посидеть. Старею, черт возьми, вот и все.

Он отвернулся к окну, разглядывая тяжелое серое небо, поля, реку, деревья в дымке. Мимо проехали велосипедисты в желтых дождевиках. Это лишь добавило уныния.

– Воскресенье, воскресенье… и опять чертово воскресенье, – пробормотал он. – Всю жизнь ненавидел воскресенья. Какого дьявола мы тут торчим? Я-то думал, это будет спасением. Много лет мечтал завести свой паб…

Он повернулся ко мне.

– Помнишь ту котсуолдскую деревушку? Это был Бродвей? Или Чиппинг-Кампден?

– Бродвей.

– Ну да. Там еще паб продавался, а тетя Пэтти собиралась помочь нам его купить, помнишь?

– Да, помню. Это было в июле 1949-го.

– И как, черт возьми, ты умудрился это запомнить?

Я пожал плечами.

– Одному богу известно, какого черта она вообще туда полезла, – сказал он.

– Кто?

– Тетка Пэтти, кто же еще, черт бы ее побрал.

Он снова отвернулся к окну, глядя на проезжающие машины.

– А ведь казалось, дело выгорит. Но нет. Ей вдруг взбрело в голову, что паб не принесет прибыли. Скаредная старая ханжа, мать ее. Значит 1949-й? И ты запомнил?