– Да. Июль 1949-го. Паб стоял в верхнем конце Бродвея. Маленький сельский паб. Ты, тетя Пэтти и тетя Рода зашли посмотреть, что там внутри. А я остался в машине. Когда вы вышли, вид у тебя был разочарованный.

– В любом случае они обе уже в могиле. Вот тебе и все их богатство. – Старик не отрывал взгляда от окна. – Чертовщина какая-то, правда? Всю жизнь мечтал о пабе, и вот – держу паб в этой богом забытой дыре, а суть все та же. Встаешь утром, смотришь в зеркало. Та же рожа, только старше. Чертовы ноги отваливаются. Чего мы все ищем, а? Все равно что уткнуться в глухую стену. – Он посмотрел на меня: – Прочти-ка снова тот кусок – как его – про череп… Йорик? Из «Гамлета», да? Йорик, шут, верно?

Я терпеть не мог читать стихи по заказу – особенно Шекспира, – хотя помнил наизусть уйму отрывков и порой, набравшись в дрова, ловил себя на том, что ни с того ни с сего декламирую их. Еще школьником я вызубрил несколько длинных шекспировских монологов и стихотворения Т. С. Элиота и Дилана Томаса[63] – не ради того, чтобы пощеголять эрудицией, а чтобы доказать самому себе: мои мозги не настолько безнадежны, как твердили все вокруг.

«Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине…»

Когда я закончил монолог, старик молча поднялся и ушел в подсобку. Я слышал, как он там плачет, но когда он вернулся, то сделал вид, будто ничего не произошло.

Мать совершенно измоталась из-за его неприкаянности. Она была ему бесконечно предана, но порой в сердцах клялась, что из-за него закончит дни в сумасшедшем доме.

– Видит бог, – говорила она, – это все равно что жить с пятью разными людьми одновременно.

Его бестактность то и дело ставила ее в неловкое положение. Помню, после похорон деда мы уже развернулись, чтобы уйти с кладбища. Отец поглядел на маминого дядю Хью, тщедушного типа, и выдал:

– А тебе-то, дядя Хью, какой смысл домой возвращаться?

Дядя Хью лишь расхохотался.

– Ты, Ричард, за словом в карман не лезешь. – Потом снова рассмеялся и добавил: – Все мы туда отправимся.

Дядя Хью умер спустя примерно год.

И время Дика Хопкинса, похоже, подходило к концу.

Отец почти никогда не уезжал далеко от дома, но при этом знал все главные дороги мира: в Уэльсе, в малийском Тимбукту, в египетском Сиди-Баррани. Он отчаянно мечтал путешествовать. Куда угодно, хоть на край света. Он бережно хранил свой потрепанный дорожный атлас. Эта книга его завораживала. Но воспользоваться ею по назначению ему так и не довелось. Вместо этого он мечтал.