– Да сколько раз повторять – Бертон мне не дружок! Почему все вечно…

– Да потому что все вы, черт вас дери, психи. Ларри просил передать привет. Говорит, я спятил, раз вообще с тобой связываюсь. Может, и спятил. Так что – тебе это интересно? Нью-Йорк, в следующем году. Репетиции с сентября.

Он не давал никаких обещаний сбавить обороты и стать менее желчным. Он оставался все тем же. Но к тому времени я уже знал, что не стану терпеть неуважение, и он это тоже понимал. Правда заключалась в том, что он был великим режиссером. А я давно усвоил, что жесткие режиссеры, которые точно знают, чего хотят, мне куда милее самодовольных бездарей. У Декстера было настоящее видение, и вкалывал он как одержимый. Актеров, приходивших к нему на прослушивание, он обычно встречал фразой: «Ну и чем вы собираетесь нас сегодня сразить?» Звучало саркастически, но он был абсолютно искренен. Он действительно мечтал, чтобы его сразили блестящей игрой.

Со временем, узнав его поближе, я выяснил, что в жизни на его долю выпало немало страданий. В 14 лет он записался в армию и ушел на Вторую мировую, на фронте перенес полиомиелит и потом всю жизнь мучился со здоровьем. Он умер в 64 года во время операции на сердце, и родных у него не осталось. В посмертно изданных мемуарах он жаловался, как трудно ему порой бывало найти работу, потому что он «хам, британец, гомосексуал и обходится слишком дорого». Далее он говорил: «…и если первые три обвинения я еще готов признать, пусть и без особого восторга, то последнее ранит меня до глубины души». Насколько я могу судить, он был человеком мятущимся и вспыльчивым, но в глубине души – сентиментальным добряком.

– Ладно, я согласен, – сказал я.

Мы пожали друг другу руки, и на следующее утро грозный Декстер улетел в Лондон.

Через неделю съемки фильма с Голди Хоун перенесли на голливудскую студию Universal. Для меня это была первая поездка в Калифорнию. Я всё вспоминал, как в четыре года слег с тяжелейшим воспалением легких. (Один мальчишка с нашей улицы от него вообще умер.) Я лежал в постели, а по радио пел Бинг Кросби – «Калифорния, я еду»[86] . В бреду мне чудилось, что я уже там. Знал бы я тогда, что однажды и впрямь туда отправлюсь.

* * *

В аэропорту Лос-Анджелеса нас с Дженни встретил здоровенный лимузин. Лил дождь, и сквозь пелену тумана город было почти не разглядеть. Водитель высадил нас у отеля Sunset Marquis на Альта-Лома, рядом с бульваром Сансет.

Наутро я спустился к бассейну позавтракать. В жизни не видел такого ослепительного солнца.

– А где Китайский театр Граумана?[87] – спросил я кого-то на ресепшене. – Хочу посмотреть Аллею славы.