В этом гулком необъятном ресторанном зале кое-кто из нашей братии накачался до такой степени, что перестал держаться на ногах. Среди гостей премьеры присутствовали Сибил с новым мужем – рок-музыкантом Джорданом Кристофером (она вышла за него после того, как Ричард Бертон ушел от нее к Элизабет Тейлор) – и ее подруга Лорен Бэколл[99] .

Приехали и мои родители. Для них это было первое путешествие в Нью-Йорк. Отец даже расплакался. Он поверить не мог, что его непутевый сын забрался так высоко. Мама и Сибил бросились друг к другу – со слезами и громогласным валлийским радушием.

– Миссис Хопкинс, ну кто бы мог подумать! – сказала Сибил Мюриэл. – Я ведь ходила к вам в пекарню на Коммершл-роуд за пирожными. Ричи обожал ваши пончики и тарталетки с джемом.

Снова слезы, снова восторги.

Среди гостей была и другая валлийка – Рэйчел Робертс. Когда-то она была замужем за Рексом Харрисоном и так и не оправилась после развода[100] . Мы с Рэйчел напились в хлам. (Это была наша единственная встреча. Через несколько лет до меня дошла весть о том, что она умерла в своем доме в Лос-Анджелесе.)

Принесли свежий номерThe New York Times – краска еще не высохла. Режиссер велел всем замолчать. Он читал, а в зале искрило все сильнее. Спектакль – триумф! Нам гарантированы восемь месяцев на Бродвее. Бар взорвался криками. Мы обеспечены работой больше чем на полгода. Отличный повод накатить еще по одной!

В тот вечер мы выпили огромное количество алкоголя – столько же, сколько выдули бы, если бы критики стерли нас в порошок.

* * *

В январе 1975 года, в разгар бродвейского «Эквуса», я внезапно почувствовал, что не могу наступать на ногу – правую икру пронзила острая боль. Меня осмотрели в больнице Mount Sinai. Диагноз: тромбоз.

– Это серьезно? – спросил я доктора, который сидел за столом и что-то черкал в блокноте.

Тот кивнул:

– О да. Это может вас убить. – Он продолжал писать и не поднимая глаз совершенно спокойным тоном объяснил, насколько близко я подошел к краю. – Один блуждающий тромб в мозг – и вы парализованы. В сердце – и вы покойник.

Тут он поднял взгляд, увидел мое ошарашенное лицо и улыбнулся. Сверился со своими записями.

– Я продержу вас в больнице как минимум неделю. А скорее всего, дольше, – сказал он.

– Но вы не можете так поступить, – запротестовал я. – Я играю на Бродвее.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с женой ходили на вас три недели назад. «Эквус», верно?

– Верно.

– Вы играли весьма недурно. Но вот мальчишка, как нам показалось, был просто великолепен. Как его зовут? Питер…

– Ферт.

– Точно, Ферт. Ну конечно. – Доктор снял трубку со стоявшего на столе телефона и кому-то позвонил. – Сестра? Это доктор Розенталь. Зайдите ко мне в кабинет… Да, здесь пациент. Спасибо.