далёкий Дуат дрожит в зное, выискивая пробелы в моих знаниях, пока мы
следим за возвращением Жнецов. Я двигаюсь лишь затем, чтобы медленно,
осторожно сделать глоток воды — вкус по-прежнему омерзительный, несмотря
на жажду и несмотря на месяц привыкания.
— Хорошо, — говорит Каэрор, когда я заканчиваю длинную фразу на
ветусианском, как могу имитируя звуки дуатского диалекта. — Схватываешь
быстро. Кажется, никогда не повторяешь одну и ту же ошибку дважды.
— Был хороший учитель, который за этим следил.
— Ульцискор?
Я колеблюсь. — Ланистия.
— О. — Он произносит это тихо. С любопытством и нежеланием знать —
всё в одном. Я упомянул её снова лишь однажды после Соливагуса — сказал
ему, что она помогает Ульцискору, что они вместе пытаются докопаться до
правды о его убийстве. Он тут же отстранился. Настоял, чтобы я больше
ничего не рассказывал.
— Она счастлива? — Спрашивает он наконец с такой неохотой, с какой
только можно задавать подобный вопрос.
— Ты сам сказал, что не хочешь знать. — Я произношу это мягко. — Ты
сказал, что она должна быть для тебя мертва.
Долгая пауза, затем: — Я передумал.
Я думаю о женщине, которую знал на Ресе. Не очень понимаю, как
правильно ответить на этот вопрос. — Счастлива? Она всегда была немного
закрытой, по крайней мере со мной. Но она сильная. Боги, одна из
сильнейших женщин, каких я знал. Как учитель — настоящее испытание.
Постоянная боль. Я ей многим обязан. Она мне нравилась. — Я делаю вдох.
— Она в порядке, Каэрор.
Он едва улыбается — задумчиво. — Держу пари, ты тоже нравился ей.
Я молчу, пока мы смотрим в пустыню. Думаю, для него знать это
достаточно.
— Я всегда думал, что именно я останусь на Ресе, понимаешь? — Говорит
он внезапно. — Я знал, что прохождение через Врата скопирует меня в
Обитеум и Луцеум. Или думал, что знал. Но в голове у меня я собирался
быть тем, кто останется. Мне так и не пришло по-настоящему в голову, что
я окажусь копией. Будуздесь . — В этом признании слышится
незаживающая рана. Боль, даже сейчас.
— Но ты выжил.
«Но я выжил», — соглашается он тихо. Негромко смеётся. «Не могу
сказать, сколько раз я проклинал другие, явно менее способные версии
себя.»
Я молчу и на этот раз не отвечаю на его попытки сгладить мрачную
странность нашего положения. Напряжённость этих дней означала, что у
меня едва находилось время думать о собственных копиях. О том, что они
могут делать. О жизнях, которые они, быть может, ведут.
Или нет.
«Я бы узнал? Сразу, я имею в виду.» Я спрашиваю с тревогой. «Если бы
одна из моих других личностей…»
«Да.» Пауза достаточно долгая, чтобы я решил, что он оставит это без