продолжения. Прежде он говорил примерно то же самое. Явно не хочет идти
дальше. Но затем он слышимо вздыхает. «Это ощущается так, словно из тебя
вырвали часть тебя самого. Физически и эмоционально. Всё, что ты можешь
делать, — лежать и плакать. Первый раз я решил, что это от прохода через
Врата. Только когда несколько недель спустя это ударило меня снова, я
понял, что это означало.» Он признаётся в этом с обычной мягкой,
спокойной откровенностью.
Я облизываю губы на горячем, кислом воздухе. Не говорю ничего.
«Ты умный человек, Вис. Если это не недавнее приобретение, твои копии
будут в полном порядке.»
«Конечно.» Я горько усмехаюсь. «Четыре тысячи лет попыток, но я буду
первым.»
«Ты можешь стать им.» Каэрор суров к моему цинизму. «Я говорю тебе
это недостаточно часто, но то, что ты делаешь — то, чего ты уже достиг,
— этоневероятно . По-настоящему. То, что от тебя просят и что я
всё ещё прошу. Груз, который ты не только несёшь, но и готов нести без
жалоб, безсодрогания . И знать, через что ты прошёл ещё до
всего этого…» Он умолкает. Слабо смеётся. «Просто… боги, человек. Хотя
бы позволь себе признать, что ты справляешься.»
Я прикусываю губу, затем качаю головой и улыбаюсь. По-настоящему, на
этот раз. Оптимизм Каэрора порой чрезмерен.
Но его увещевание всё равно поддерживает меня. Всё равно что-то
значит.
«Спасибо», — говорю я тихо.
Солнце палит, и мы продолжаем говорить, пока ждём возвращения
Глинщиков. Вполголоса и с перерывами, часто возвращаясь к моим
тренировкам, но даже эти разговоры кажутся каким-то образом более
товарищескими, чем прежде. Наша компания всегда была дружелюбной, но
между нами всё равно стояла стена. Теперь её нет.
Три далёкие точки в конце концов нарушают бесконечный горизонт. Мы
замечаем время и держим позицию до относительного укрытия сумерек.
И когда мы возвращаемся, впервые я чувствую, что способен сделать то,
что нужно сделать.
ЗОЛОТАЯ ДВЕРЬ МЕРЦАЕТ И РАСПЛЫВАЕТСЯ И
ДАВИТ на мой разум. Я стою в конце коридора и смотрю на её
туманное сияние. Неподвижно. Я здесь, не на навмахии. Я здесь, не на
навмахии. Меня окружает только обсидиан. Чистый и гладкий чёрный камень.
Я здесь, не на навмахии.
Я дышу. Отвожу взгляд. Смотрю снова. Дышу.
Прошло несколько часов с тех пор, как мы вернулись, и я знаю, что
должен спать. Отдыхать в преддверии завтрашней тренировки. Но я не хочу
потерять сегодняшние разговоры. Не хочу проснуться, утратив эту новую
решимость.
Я делаю несколько нерешительных шагов. Звук нарастает, по-прежнему
вызывая ужас, который невозможно описать, подкашивая колени так, как это