Эриция. Похоже, однако, что по мере того как подозрительность и
недоверие всё глубже проникают в жизнь города, многие такие освящённые
временем роли начинают превращаться в нечто более утилитарное.
На дальней стороне двора из-за тополей появляются трое. Двое —
мужчины, почти одинаковые с коротко стриженными чёрными волосами,
внушительным телосложением и тонированными очками. Они нависают позади
третьей в группе — девушки, моложе меня. Лет шестнадцати, пожалуй.
Смутно знакомой, хотя я не могу вспомнить, откуда.
— Катениканец? — окликает она, устремив взгляд на меня.
— Да. — Я оглядываюсь. Имя привлекло внимание: немногочисленные
присутствующие прервали разговоры и бросают украдкой взгляды в мою
сторону. — Где Магнус Тертий Эриций?
— Он встретит вас на церемонии уступления.
— Разве это не происходит первым? — Я не должен показывать, что знаю
о проверке крови. Я стараюсь держаться бодро, вкладываю все силы в
притворство оживлённости и воодушевления. Прошлой ночью я спал почти
десять часов после уступления Эйдину — роскошь, которую мало кто из
Октавов когда-либо получает. И всё равно чувствую себя так, словно мои
сандалии сделаны из свинца.
— Не сегодня. Пожалуйста, следуйте за мной. — Она на мгновение
останавливается, и её взгляд, обращённый к ликтору за моей спиной,
теплеет, становясь извиняющимся и несравнимо более мягким. — Дарий, не
могли бы вы подождать? Никто не может войти или выйти, пока это не будет
закончено.
Вэк . Я едва успеваю сохранить невозмутимое лицо, пока Дарий
уходит в другую часть комплекса. — Вы закрываете весь комплекс?
— Теперь, когда вы здесь. Вы последний, кто прибыл. — Никаких
дальнейших объяснений, и по её тону ясно, что их не последует. Ещё одна
мера безопасности? Напряжённость в городе никогда не была выше, и,
учитывая, что время сегодняшнего экзамена в этом году должно было
оставаться неизвестным широкой публике, толпа у ворот оказалась куда
больше, чем я ожидал.
В конечном счёте, однако, её назначение не имеет значения. Важен её
эффект. Эйдин не получит разрешения войти.
Мой отяжелевший ум работает с трудом, пока мы идём; раздражение от
бессмысленных недель строго контролируемого распорядка и размытого
однообразия грозит подняться и захлестнуть меня. Подъём до рассвета
каждый день, час одиноких физических тренировок в пустом дворе.
Медленно, медленно учусь приспосабливаться к потере руки. Потом утра,
посвящённые изучению тонкостей устройства Катена. Сенат с его
бесконечными, помпезными дебатами в Курии Катена, где всё решает
красноречие, а вовсе не аргументы. Судебная система — ещё хуже. Однажды