точке на пирамиде. Я нахожусь примерно в середине группы, со всех сторон
окружённый безмолвными, тёмными Собирателями; что бы ни освещало их
клинки, в дороге оно постепенно угасло. Их взгляды устремлены прямо
вперёд, и они ни разу не бросают взгляда в сторону, тем более в мою.
По мере приближения к слепящему тёмному зеркалу что-то впереди
меняется. Один участок начинает складываться, открывая треугольное
отверстие почти в три метра высотой. Жутко знакомое по форме, хотя я не
слышал «Scintres Exunus» или каких-либо иных голосовых команд.
Блеск отражения луны ослепляет, но Дуодецим не моргает, не отводит
взгляда. Мне приходится на несколько секунд перестать смотреть его
глазами. Позволить себе ослепнуть и отдать команду снова лишь тогда,
когда я чувствую, что мы погружаемся в темноту.
Мой скрученный желудок дёргается, когда мы начинаем спускаться.
Глаза Дуодецима привыкают. Мы падаем. Не совсем падаем, хотя скорость
близкая. Внутри какой-то шахты. Гладкие обсидиановые стены преломляют
неуклонно тускнеющий свет, чем дальше мы от залитого лунным светом неба.
Глубже.Глубже .
Затем Дуодецим замедляется. Затем он идёт, как и остальные
Собиратели, двигаясь жёсткими, слаженными шагами по длинному, низкому
треугольному туннелю — из того же отражающего зеркально-чёрного камня,
что и снаружи — освещённому зелёными полосами вдоль вершины и двух
нижних углов. Тот же жуткий оттенок, что и у руин близ Академии, или у
входа в сад в Кабре. Кажется, он выгравирован прямо в камне, ничего не
выступает, не указывая на то, что он исходит от чего-либо, кроме самого
камня. Никакого намёка ни на какое иное назначение, кроме освещения.
Мы маршируем. Неестественно прямой путь впереди, головокружительные,
почти идеальные []отражения — нарушаемые лишь механическими движениями
Собирателей, бесшумно идущих вперёд.
После долгого времени по бокам появляются проёмы, и Собиратели
начинают сворачивать; как только они проходят внутрь, пирамидальные
отверстия складываются, скрывая их. Несколько впереди ещё открыты, когда
мы проходим мимо, но взгляд Дуодецима никуда не отклоняется, и я не могу
видеть, что там внутри.
Наконец Собиратель замедляется и поворачивает в проём слева. Проходит
внутрь. Кладёт меня на пол.
Плавным, быстрым движением он вытаскивает гранитное лезвие из моей
груди.
Я не могу сдержать мучительного стона, вырывающегося сквозь стиснутые
зубы — приглушённого, но неудержимого. Снова заставляю себя замолчать и
замереть; слёзы текут из глаз. Самая острая боль отступает с милосердной
быстротой, когда мои Витаэрии делают своё дело, хотя удушающий страх и