Доктрине.
ПУТЬ К ИЗВИВАЮЩЕЙСЯ, КЛИНООБРАЗНОЙ БАШНЕ
дормитория оказывается одиноким. Академия, быть может, никогда не была
домом, но была по крайней мере привычной; теперь же, лишённая суеты и
смеха и споров, она — труп, а я вторгаюсь в её гробницу.
Дормиторий не заперт — так же пугающе пуст, как и снаружи. Все
кровати без постелей. Все столы голые. Пол безупречно чист. Словно наше
время здесь было сметено начисто, стёрто.
Воспоминания отягощают мои шаги, когда я вхожу.
Я медленно иду внутрь, к кровати через два места от той, где спал
Каллид. Осторожно откручиваю тумбу спинки и нащупываю внутри полость.
Оно всё ещё там. Документы, которыми Белли его шантажировал, те самые,
которые он так отчаянно хотел вернуть своему отцу. Я достаю их и прячу в
карман. Возвращаю тумбу на место.
Выполняю последнее обещание, данное другу.
Собираюсь уходить. Останавливаюсь. Смотрю на место Каллида. Ком
встаёт в горле вопреки моей решимости. Такое же стерильное, как всё
вокруг, — но вдруг я вижу его, сгорбившегося над своим столом. Пишущего
на восковой табличке. Засыпающего позже и встающего раньше всех
остальных. Перелистывающего книги, слишком сложные для меня, не говоря
уже о Седьмом.
В моей голове он поворачивается ко мне и ухмыляется.
Давление в горле, за глазами, становится невыносимым. Я избегал
думать о нём. С самых похорон. Уклонялся от боли этих воспоминаний,
потому что у меня были более насущные заботы. Болееважные дела.
Каким другом это делает меня?
Горе, однажды сказала мне мать, — это самое честное выражение любви.
Последний и самый тяжкий аспект того, чтобы по-настоящему, искренне
кого-то любить. Она говорила это на похоронах своей матери, со слезами
на глазах, даже пытаясь утешить мальчика, слишком маленького, чтобы
понять, почему ему так грустно и почему бабушки больше нет рядом. Она
объясняла сквозь рыдания, что без горя любовь была бы лишена смысла.
Потому что невозможно по-настоящему любить то, что нельзя потерять.
Я вспоминаю тот день, вспоминаю своего друга — и плачу.
Это бесформенная, беспорядочная боль, которая выжимает меня, душит
рыданиями, пока я сижу на краю кровати, держа голову в ладонях. Я не
знаю, то ли слёзы мои — о мальчике, чьё время было оборвано, то ли о
себе самом, вынужденном нести груз его отсутствия. Но это помогает. Я
насильно вызываю воспоминания. Над некоторыми даже улыбаюсь, хотя и
шмыгаю носом.
Я не знаю, сколько прошло времени, когда слышу шарканье ног по
камню.
Я яростно утираю лицо и встаю, быстро беря себя в руки. Когда
оборачиваюсь, Ливия стоит в нескольких шагах, неловко переминаясь.