использовал такое оружие. Не то чтобы хоть на мгновение задумался о том,
чего эти люди от него ждали.
Но я всегда недоумевал — почему Иерархия так жестоко обходится с
Правом рождения. Теперь понимаю.
Я поворачиваюсь к Квисселю. Между нами по-прежнему стоит жутко
молчащий, исходящий слюной Диаго. — И именно за этим ты охотился на
Соливагусе. — Я говорю это с тихой уверенностью, подпитанной разговором,
который подслушал между Остием и Релуцией в эту же ночь год назад. — Ты
думал, что оружие там. Что Религия его ищет или уже нашла. Потому и был
готов убивать детей? Убить собственногосына ?
Он смотрит в ответ каменным взглядом. Молчит.
— Боги гниющие. — Новая вспышка ярости — на его презрительное
упрямство, даже когда его злодеяния выложены перед ним так обнажённо. Я
вкладываю в слова всё своё презрение, всё отвращение. — Ты хотя бысожалеешь ?
Не знаю, зачем спрашиваю, но вижу ответ в том, как Квискель
немедленно взвешивает. Он гадает, что я предпочту — ложь или правду.
Прикидывает, сколько стоит его гордость здесь, на глазах у
сверстников.
— Нет, — вдруг говорит он. Сердито. Словно фрустрация от непривычного
бессилия копилась в нём, давя на молчание, пока он уже не мог
сдерживаться. — Нет, потому что я действовал во благо Республики. Когда
мы устраивали нападение на Юдициум, я выбрал жертвовать ради чего-то
большего.Жертвовать , проклятый богамипредатель . Чего
ты никогда не поймёшь.
Диаго рычит, когда моя едва сдерживаемая ярость снова всколыхивается
и давит. — Мой другпогиб из-за тебя.
— Он был в твоей команде, под твоим командованием, а ты жив. Кто
виноват больше?
Не знаю, зачем он это говорит. Полагаю, могущественный человек,
непривыкший сдерживать себя в словах. Настолько привыкший к
безнаказанности, что не может себе представить опасности. Но он
вкладывает в это такую насмешку. Его голос сочится презрением.
Диаго бросается вперёд.
Я даже не успеваю осознать происходящее, как крик Квисселя
обрывается. Кровь брызжет тонким красным туманом. Из-за бешеного рычания
едва слышно жуткое бульканье — почти заглушаемое паническими воплями
остальных сенаторов, которые в ужасе разбегаются.
Но Диаго уже среди них.
Он среди них, и я, раздираемый собственным ужасом и белой яростью,
внезапной мучительной потерей огромного количества Воли по мере того,
как гибнут люди, не знаю, смогу ли остановить его. И хочу ли.
Крики, вопли. Отчаянные мольбы, которые внезапно напоминают мне не
что иное, как навмахию — и я достаточно прихожу в себя, чтобы закричать
Диаго «стоп», но это либо тонет в шуме, либо остаётся без внимания.