внезапно замершим, затаившим дыхание сенаторам, которые осознавали его
огромную фигуру. Он остановился между нами и ими. Губы медленно
изогнулись, обнажая острые, покрытые слюной белоснежные клыки. Ни звука.
Отчего-то это делало всё происходящее ещё более угрожающим.
Я собрался с силами, благодарный за краткое отвлечение, которое
устроил алупи. Придал лицу суровое выражение и медленно убрал
металлические треугольники с лица. Я не отвёл взгляда от сенаторов,
когда те оторвались от Диаго и уставились на меня.
«Скажите мне, почему вы вторглись в Суус.» Мой голос прокатился по
залу, хотя я обращался в основном к Экзесию. Сильнее и властнее, чем
должен был; все мужчины отшатнулись назад, и даже Остий вздрогнул.
«Скажите мне, почему вы убили мою семью.»
Экзесий привстал. Сейчас в нём было столько же любопытства, сколько
боли. «Вы не знаете?» Он взглянул на Остия.
«Боги. Вот о чём всё это? Вините отца», — пробормотал Верекс, снова
настороженно косясь на Диаго. «Он потянул за нити, которые лучше было
оставить в покое».
Мой металлический осколок вонзился ему в плечо, и он взвыл от
боли.
Я вырвал его и завис перед его лицом. Красные капли падали. Среди
собравшихся сенаторов раздались тихие возмущённые вздохи. Остий наблюдал
с восторгом.
— Он узнал о Катаклизмах. — На этот раз говорил Экзесий — усталым,
тихим голосом. — Узнал и не поверил. Потому велел людям разузнать
больше. И хотя круг его доверенных лиц был мучительно мал, он всё же
доверился слишком многим.
— Кто? — Шёпотом. Надломленно. Это был не мой голос. — Кто предал
его?
— Наши шпионские мастера ревниво хранят свои тайны. Я не знаю имени.
— Экзесий осторожен. Он видит, как хрупко моё владение собственным
гневом. — Но дело было не только в его знании. Нас предупредили, что он
обнаружил оружие. Нечто такое, что даже Республика не смогла бы
остановить. Поэтому мы действовали. — Его взгляд буравит мой.
По-прежнему острый — за всей этой кровью и болью. — Хотя ты наверняка
знал эту часть,Катеникус . Судя по навмахии.
Я не развеиваю его циничное и ложное предположение. Теперь мне
понятно, как Эстеван, вероятно, сделал то, что сделал. Но мысли мои уже
движутся к чему-то куда более важному для меня. — Зачем убивать мою
семью?
Экзесий морщится. Колеблется, но, увидев моё выражение лица,
понимает: я приму только правду. — Люди иногда поверяют тайны тем, кому
доверяют, но по-настоящему открывают душу лишь тем, кого любят, —
произносит он тихо.
Я закрываю глаза. Убиты, потому что Иерархия опасалась: отец мог
что-то им рассказать. Я ему верю. Не то чтобы отец когда-либо