— Не будь глупцом, Остий. — Квискель наконец бросает это в общее
оцепенение. — Зачем нам это делать?
— Потому что это правда, разумеется! — Остий улыбается слишком
широко. Собирает чернила и перо, сургуч и свечу с треугольного стола. —
О. И разумеется, это означает, что я не убью вас. Таким образом вы все
получите… что? Думаю, ночь — чтобы убраться из Катена. — Он подчёркивает
неотвратимость их выбора ещё одним жестоким ударом в живот дяди; воздух
вырывается из лёгких того с треском, и он снова сгибается пополам с
побеждённым хрипом.
Никто не говорит. Потрясённое смирение среди ярости. Они знают, что
выбора нет. «Что помешает тебе убить нас в любом случае?» — в конце
концов спрашивает Димидий Верекс.
«Вы неслушали , Верекс. Моёслово . У вас есть моёслово . Вы должны мнедоверять .» Он присел рядом с
Экзесием. Положил бумагу рядом с ним на пол, затем осторожно приподнял
его, вложив перо в руку. «Вот сюда, дядюшка. Вот так! Можете проверить,
если хотите, если я допустил ошибки, я могу… нет? Вы мне доверяете?
Замечательно.» Он смотрел, как Принцепс Военного ведомства подписывает
признание, затем выхватил бумагу и вскочил на ноги, позволив мужчине
снова упасть на пол. «Кто следующий?»
И они подписывают. Один за другим. Гнев и вызов, и потрясение, и
сожаление — в каждом росчерке. Злые люди, видящие, как их власть
вырывают. Это, как я быстро понял, самое печальное и самое отрадное
зрелище на свете.
Несмотря на это, мой разум наконец начал поспевать за безумием этих
событий, и я попытался просчитать их последствия. Гражданская война,
которая неизбежно расколет Военное ведомство? Это казалось наиболее
вероятным, и, по существу, я подозревал, что сенаторы постепенно
приходили к тому же выводу. Видно было, как они переходили от оцепенения
к расчёту. Остий прав: они успеют уйти прежде, чем кто-то сможет
действовать — изгнанники, но изгнанники, за которыми стоит внушительная
преданность. Армии присягают Экзесию не меньше, чем Республике. Они
заявят, что действовали во благо Катена, или, быть может, отрекутся и
скажут, что подписали под принуждением. Не всё для них потеряно.
Кровь отхлынула от пальцев — так крепко я сжал кулаки. Я получаю
имена, но не обязательно справедливость. Эти люди убили моих друзей. Они
убилитысячи . Это вскоре станет известно всем.
И, чёрт возьми, всё ещё есть шанс, что они выйдут сухими из воды.
Квискель — последний. Он подписал с брезгливым росчерком и вдавил
кольцо в воск; Остий осмотрел подпись и рассеянно кивнул, словно держал
в руках не документ, способный разорвать Катенскую Республику на