— Остий. Прошу. Мы только что проголосовали замир . —
Эксезий указывает на каменный круг. — Сейчас нет ничего важнее, чем
предотвратить кровопролитие. Я знаю тебя как мягкого человека, и…
— «Мягкого человека»? — Лёгкость, беспечность, юмор — всё это исчезло
из глаз Остия. Осталась лишь ледяная застылость его неподвижной улыбки,
и он откидывается назад и бьёт дядю ногой в лицо; брызги крови, стон
вокруг — Принцепс Военного ведомства отлетает назад, его крик — нечто
среднее между воплем и визгом. — Мягкие люди — плоды любви и защиты,
дядя. — Ещё удар, холодный, мощный, жестокий. Слышу, как что-то трещит.
— Они — порождение укрытости и наивности. — Ещё один — в лицо, и на этот
раз крик больше похож на хриплый выдох. — Если в нашей семье и естьмягкие люди , дядя, то лишь потому, что ты ещё не встретился с
ними.
Он снова заносит ногу, словно собираясь опустить её сверху.
—Стоп! — Я кричу это, потому что, судя по всему, никто из
сенаторов не собирается. Остий замирает, нога висит в воздухе. Он
переступает, чтобы удержать равновесие — почти комично, — пока безумие
снова не отступает за той жизнерадостной, чересчур небрежной маской.
Сенаторы по всей комнате просто смотрят. Застывшие в своём неподдельном
страхе. Мои острые как бритва железные осколки всё ещё между ними и
нами. Никто не двигается, чтобы помочь стонущему предводителю.
Сквозь собственный ужас, собственную растерянность и отвращение, я с
горечью признаю, что ощущаю некое мимолётное удовлетворение от
беспомощности их выражений.
— Но. Говоря о доверии, — продолжает Остий, запуская руку в мантию и
с театральным жестом извлекая несколько листов бумаги — словно последних
тридцати секунд не существовало. — У меня есть имена! Все имена. Ну. Все
те, что имеют значение. И подробности об этих именах — тоже. Всё, что
они делали. Все способы, которыми они помогали с нападениями на навмахию
и Соливагус. — Он делает вид, что читает. — Хм. Да. Да. Ваши имена здесь
есть! Замечательно. Даже твоё, дядя. Я включил его в виде приложения о
сокрытии — после того как ты узнал, что они натворили. — Последние слова
обращены к всё ещё стонущему, окровавленному человеку на полу. — Теперь
мне лишь нужно, чтобы все вы подписали это, опечатали, и мы можем
отправляться.
Тишина. Если и оставалось хоть какое-то сомнение, оно смывается в
этот момент. Блуждающие взгляды, медленный ужас, проступающий на лицах.
Никакого удивления. Никакого возмущения, потрясения, отрицания.
Каждый из них знал.
Я чувствую, как у меня дрожат руки — даже сквозь онемяющую мощь Воли.
Сжимаю их в кулаки.