шпионы.»
«Но это же центр города. Даже когда легион Лаврентия рассредоточен,
это нелёгкая цель.»
«Редивиус полностью контролирует Трансвект, а также узловые точки в
Агерусе и Толверии.»
Я нахмурился, пытаясь представить себе картину. Толверия находится в
Ликерии. «Но ведь этот путь не проходит через Катен.»
«Раньше он проходил немного южнее. Редивиус прямо сейчас перемещает
толверийский якорь.»
После этого — тишина, на некоторое время. Мысли неслись вскачь. Мне
нужно было передать эту информацию Эрицию, и быстро. Но я не мог
рассказать ему об Эйдине. Это война. Жизни моего друга не позволят
вмешаться в расчёты, если Терций не сочтёт его полезным.
«Как мне вообще найти Эйдина?» — спросил я с тяжестью в голосе. Это
было согласие. Я не знал, смогу ли остановить смерть друга. Но, клянусь
богами, я должен был попытаться.
Байн бросил мне что-то. Нарукавник с полированными бирюзовыми камнями
в []узловых точках, серебро тонко выкованное в запутанный, бесконечный
узел. «Он наденет это в бой. Символ нашего народа.»
Я кивнул. Тщательно запомнил один из камней, затем влил в него
крупицу Воли и вернул нарукавник.
«Хорошо», — тихо произнёс я. «Расскажи мне всё, что знаешь.»
МЫ ПРОВЕЛИ СЛЕДУЮЩИЙ ЧАС В ГЛУБОКОЙ БЕСЕДЕ,
И при всей моей неизменной настороженности к этому человеку, отец
Эйдина держался вдумчиво, спокойно и был готов свободно делиться
информацией. Он напоминал мне его сына больше, чем я ожидал, хотя и был
значительно более невозмутимой версией. Не склонный к эмоциям,
безусловно, но менее склонный полностью подавлять свои чувства, отдавая
мне всё, что знал о Редивиусе и его плане. Численность, сроки. Цели.
Тактика.
То, что он просил в ответ — негласно, я постепенно осознал, — было
личным, а не стратегическим. По большей части его осторожные вопросы,
умело вплетённые в беседу, вращались вокруг Эйдина — его времени в
Академии, его дружбах и разочарованиях и успехах. Он хмурился вместе со
мной, когда я описывал наше время под началом Прецептора Дултатиса.
Невольно расцветал улыбкой, когда я рассказывал о его впечатляющих
успехах в изучении Общего языка.
Поначалу я был скуп на откровения. Подозрителен. Но чем больше я
говорил, тем отчётливее видел нетерпение, которое Байн пытался скрыть. Я
чувствовал его в осторожных смешках при моём рассказе о наших первых
встречах, или в том, как он излучал гордость, когда я описывал наши
испытания в Лабиринте. За этим стояла не жажда информации, а жажда того,
что за ней крылось. Простое желание лучше узнать своего сына.
И я говорил. Эйдин, пожалуй, не одобрил бы этого. Но я каждый день