скучаю по своему отцу. Я не стану тем, кто встанет на пути к возможности
наладить лучшую связь между ними.
Когда дошло до Каллида, Байн грустно кивнул — и не только потому, что
услышал шрамы в моём голосе. «Эйдину тоже было тяжело», — тихо заметил
он. «Он никогда не был открытым мальчиком, и я давно уже не жду, чтобы
его радость была обращена ко мне. Но я наблюдал за ним эти последние
месяцы. Больше, чем он думает. Я не думаю, что он улыбнулся хоть
раз.»
Я задумался.Вэк . «Ты прав.» Он не был явно меланхоличен, но
Эйдин вообще никогда не бывает явным. И хотя это вряд ли удивительно,
после Юдициума он казался… []более угрюмым, пожалуй. Прежде он хотя бы
иногда позволял себе усмешку. Сдержанную, когда она появлялась, — но тем
ярче от своей редкости.
Быть может, именно потому, что он так мало выражал чувств, Эйдин
всегда казался мне скалой посреди волн горя и уныния. Но теперь,
разговаривая с его отцом, я задумался: не уделял ли я слишком много
внимания собственным тяготам и слишком мало — тяготам своего друга.
— Он чувствует ответственность, потому что сам выбрал не участвовать
в Юдициуме. Пусть и по правильным причинам. По благородным причинам, —
произношу я наконец.
— Труднее всего на свете, Катеникус, — сожалеть о том, что было
правильным. — Бэйн вздыхает. — Он так похож на своего брата.
Я моргаю. — Брата?
Бэйн делает паузу. Изучает меня, затем медленно кивает. Задумчивый
жест. Скорее выражение собственного осознания, нежели ответ на моё
удивление. — Катайр. — Он произносит имя так, словно оно может
сломаться. — Старше Эйдина на несколько минут. Обратился в прах, когда
Республика напала. Четыре года назад.
Сердце моё сжимается — за друга и за старую незажившую боль в голосе
Бэйна. — Я не знал.
— Не принимай это как обиду. То, что Эйдин доверился тебе так, как
доверился… — Бэйн грустно улыбается. Качает головой. — Мы потеряли
Катайра, а потом Иерархия предложила мне выбор. Думаю, остальное тебе
известно. — Он смотрит на меня печальными глазами. — Сын рассказал тебе,
почему больше не разговаривает со мной?
Я выдыхаю. Киваю. — Он считает, что ты предалddram
cyfraith . Говорит, ты всю жизнь проповедовал о том, что нужно знать
черту, которую не переступишь. А в конце концов переступил свою. — В
моих словах нет обвинения.
Бэйн задумчиво молчит.
— Мы не перестаём учиться, когда стареем, — говорит он наконец. —
«Знай свою черту». Это хороший совет для сына. Даже для мужчины. Но для
отца? — Он наклоняется вперёд. — Чтобы защитить сыновей, Катеникус, нет
черты, которую мы не переступим.
В том, как он это говорит, есть что-то особенное. Печаль и яростная,