удушья, но неожиданная невозможность дышать всё равно вызвала животный
ужас, с которым потребовалась секунда, чтобы совладать. За спиной
иунктия, заметившего меня, я увидел, как Надзиратель планомерно обходит
сани с массивным грузом, ожидая, пока каждый иунктий размотает повязку с
лица, прежде чем двинуться дальше.
Новый порыв воздуха всколыхнул мою одежду — и я снова смог
дышать.
— Великий Надзиратель. Слава Ка, но этот не из нашей группы. —
Иунктий попятился от меня. Указал пальцем.
Я сжал и разжал ладони, ощутив жжение в порезах, — убедившись, что
кровь всё ещё течёт.
Схватил оружие.
Прошёл миг — и они ожили. Загудели и завибрировали в хватке, горячие
в ладони.
Надзиратель остановился. Оценивал. Хотя взгляд его не отрывался от
меня, в глазах промелькнула чернота, и я понял, что он сообщает кому-то.
Передаёт то, что видит.
Пути назад нет.
Надзиратель бросился на меня. Так стремительно, что хотя я ждал
этого, всё равно едва не опоздал.
Я вскинул посох и ударил его прямо в грудь.
На мгновение человек, казалось, застыл во времени. Энергия, бившая
через посох, окутала его. Исказила его — но не так, как искажала воздух
вокруг моего оружия. Вместо того чтобы задрожать и встать на место, его
тело, казалось, продолжало скручиваться, коробиться, вытягиваться и
корёжиться.
Он взорвался.
Даже зная о разрушительной силе того, что я держал в руках, я
отпрянул, объятый ужасом, — разорванная плоть забрызгала пол, красные
внутренности казались чёрными в жутком свете; брызги хлестнули по
каменному блоку, тонкие капли отскочили обратно на мою одежду. Там, где
стоял Надзиратель, клубился туман — поднялся, закружился и осел снова,
улёгшись тонкой плёнкой на камне и на иунктиях.
Я стоял, всё ещё выставив посох, рука дрожала, пока перепачканные
кровью иунктии в панике разбегались с испуганными стонами. Я знал, что
произойдёт, знал, что это неизбежно, и был готов.
И всё же.
Я взглянул на дрожащих, сбившихся в кучу иунктиев — у некоторых
повязки на лицах были ещё наполовину размотаны, тёмные пятна жидкости на
лицах и одежде. Я поднял руку, словно мог хоть как-то успокоить их,
ободрить. Объяснить, почему делаю это. Объяснить, что пытаюсь спасти
их.
Но потом я вспомнил Ахмосе. Как он погиб. И понял, что нет
смысла.
Я снова опустил руку. Вытер худшее из запёкшейся крови с лица краем
туники.
— Слава Ка, — пробормотал я с горечью. Повернулся к внутренней двери
и ударил по ней посохом.
Кусок толстого чёрного камня размером с мою голову выбило наружу — он
покатился внутрь Дуата.
Под аккомпанемент новых тихих стонов иунктиев я набросился на дверь с