ворот, где бой наиболее жаркий; сами ворота открыты, и за теснящейся
толпой мне не видно, что происходит, но я представляю себе кровавую и
жестокую схватку. Галлхобар отступил к берегу, но стоит там со своими
людьми, наблюдает. Меч в одной огромной руке, копьё в другой. Довольное
выражение на лице.
— Галлхобар! — Я ору это, имя вырывается из горла, пока я бреду по
мелководью. Грудь выходит из воды. Звуки боя громки, но мы ещё
достаточно далеко от самого пекла, чтобы мой голос прокатился над водой
эхом.
Он оборачивается. Вместе с ним — большинство людей на берегу.
Несколько мгновений уходит у них на то, чтобы разглядеть меня. Я слежу
за реакцией Галлхобара. Его взгляд встречается с моим, и он на секунду
просто смотрит — пусто. Не понимая.
Я делаю ещё шаг. Ещё. По рядам его людей прокатываются тревожные
перешёптывания, и всё больше и больше бойцов отворачиваются от ворот —
ко мне. Я делаю ещё шаг. Ещё. Длинные волосы свисают вокруг лица, с них
стекает вода. Кончик моей сверкающей серебряной руки выходит из воды — и
в толпе слышится явственный выдох.
Я продолжаю идти. Взгляд прикован к Галлхобару. Я понимаю, как это
выглядит для этих людей — я выхожу из озера на рассвете, каким-то чудом
живой, — и часть меня не хочет этим пользоваться, но я знаю, что должен.
Для этих людей битва — меньше о стратегии и больше о мужестве. О
убеждённости. Когда гнев от предательства Галлхобара иссякнет, те, кто в
Каэр Арасе, вспомнят, что сражались за мёртвого человека.
Но теперь? Теперь им будет казаться, что сами боги избрали их для
победы.
Вода достигает моего пояса, и я высоко поднимаю серебряную руку.
Нарочито сжимаю её в кулак, чтобы все могли видеть.
По зрителям проходит стон. Всё как будто затихает. Металл ещё звенит
о металл, но теперь это звучит отрывистее; с обеих сторон раздаются
окрики к сражающимся. Они медленно расходятся. Отступают.
Прежде чем кто-нибудь придёт в себя от изумления, мне нужно оружие. У
берега, на краю дамбы, в нескольких шагах отсюда, я чувствую пульс. Я
направляюсь туда; если меня снова отвергнут как недостойного, я просто
сделаю то, что сделал в Форнаксе, и заберу из него Волю сам.
Я вижу причину пульса. Рядом с окровавленной головой Лира —
застывшей, с остекленевшим взглядом — лежит его посох.
Я колеблюсь, затем наклоняюсь и поднимаю его.
Битва исчезает.
Огромный ротонд из белых колонн и белого камня, а за ним — белые
горные вершины. Ледяной ветер режет лицо, пронизывает сочащуюся рану в
животе. Я спотыкаюсь, едва не роняю посох от потрясения при этом
мгновенном переходе. Передо мной мужчина в белом плаще усмехается.