улавливаю лишь самые смутные очертания. Но это простое, бесхитростное
общество. Простой, телесный труд. Они зовут меня Деаглан, а я слышу в
этом имени своё «Диаго» и не вздрагиваю, не оглядываюсь тревожно по
сторонам. Никаких признаков опасности, никаких намёков на то, что люди,
охотившиеся за мной, в чём-либо сомневаются относительно моей гибели.
Тот, кого я должен был встретить, наверняка думает то же самое — но я
замечаю, что эта мысль беспокоит меня всё меньше и меньше. Гнёт,
давивший на меня с самого Сууса, а быть может, и с прежней моей жизни,
спадает.
Тело моё восстанавливается. Я приноравливаюсь к отсутствию руки.
Просыпаюсь по утрам с радостью и не могу вспомнить, когда в последний
раз чувствовал себя таким лёгким.
По мере того как снаружи гаснет день, мы все собираемся за столом и
едим при колеблющемся свете тростниковых лучин. Эти взрослые разговоры
помогают мне постепенно почувствовать строй языка, то, как слова должны
ложиться на слух. Чем больше я слышу, тем отчётливее различаю сходство с
кимрийским: это не тот же язык и даже не иной его диалект — и всё же в
нём ощущается нечто общее с кимрийским у самых истоков. Я всегда был
хорош с языками. Этот я осваиваю быстрее, чем большинство.
Порой, особенно поначалу, беседа обрывается влажным блеском глаз и
тягостными паузами, и я не вмешиваюсь, зная: они тоскуют по мужу и отцу,
отдавшему жизнь ради детей. Но в остальное время Грайне, Ройшин и Тадг,
кажется, рады моему обществу — и я рад их. Ончу, чувствую, ещё не
избавился от сомнений. Однако он всегда неизменно вежлив.
Однажды вечером — я уже достаточно освоился и с людьми, и с языком —
я доедаю похлёбку, вытираю лицо рукавом и замираю в нерешительности.
Посох Киана лежит в пределах досягаемости — я часто оставляю его
поблизости, — но когда мы садились за стол, я заметил, как тщательно
Ройшин его обошла. Она вообще избегала к нему прикасаться. Все они
немного странно ведут себя рядом с посохом, но я полагал, что дело в
неловкости от того, что эта вещь принадлежала человеку, которого они
видели обезглавленным.
— Посох друида. — Я указываю на угол, где он стоит. Разделённый на
девять отчётливых секций, каждая с вырезанным символом. Я до сих пор
часто использую его как опору при ходьбе. — Его… нельзя трогать?
— Да. — Ончу отвечает прежде всех остальных. Коротко, прямо,
непреклонно.
Я медленно киваю. —Мне не следует его трогать? — В мой
голос закрадывается озабоченность. Мне было бы тягостно думать, что я
обижаю их, сам того не понимая.
— Друид отдал его тебе. Это правильно. — В голосе Грайне что-то