противоречит словам, но она говорит их искренне.
Я снова рассеянно киваю, пытаясь понять, как выразить то, о чём хочу
спросить. — Почему вы не трогаете его?
— Ондраои , — просто говорит Ончу.
— Ондраои , — соглашается Грайне.
Я принимаю этот ответ, хотя он далеко не удовлетворяет. Он уж точно
не объясняет слабого свечения, которое я порой будто бы вижу в дереве.
Мне хочется спросить, замечают ли они то же самое, не приметили ли в
посохе ничего особенного, — но их явная неловкость при этой теме так
очевидна, что я не решаюсь настаивать.
— Скажете, когда мне нужно будет уходить? — Я улыбаюсь озадаченному
взгляду Грайне. — Я не хочу быть… тяжёлым, — заканчиваю я несколько
неловко, нащупывая слово «обуза». — Хлопотом! Хлопотом, — тут же
поправляю я себя, когда на ум приходит лучший вариант.
Грайне смотрит на меня с лукавым удивлением. — Ты не хлопот, Деаглан.
— Она говорит медленно и отчётливо, заботясь о том, чтобы я понял.
Я благодарно склоняю голову. — Рад слышать. Но могу ли я делать
больше, чтобы помочь?
— Ты и так делаешь много. — Она кивает через стол на детей. — Ты их
балуешь.
Я смеюсь. — Я лишь делаю то, о чём ты просишь.
Она поднимает бровь. — Я просила только присматривать за ними.
Я замираю на полупути ко рту. — Что?
Она усмехается. Ройшин и Тадг усмехаются. Даже Ончу позволяет себе
лёгкий отблеск веселья.
— Ты хороший раб, — торжественно добавляет Тадг.
Я шутливо рычу на него. Он пожимает плечами.
— Вы уверены? — настаиваю я, как ни тягостно мне это делать. Эти люди
приютили меня, ухаживали за мной — и сами имеют так мало. Мне хорошо
здесь, но мысль о том, что я пользуюсь их добротой, невыносима. — Если
всё ещё есть опасность…
К моему удивлению, Ончу шевелится. — Оставайся. — Он говорит это
угрюмо, как всегда, но в словах звучит правда. — Ты здесь желанный
гость.
Грайне улыбается отцу через стол; тот делает вид, будто не заметил. Я
отвешиваю ему глубокий поклон. Даю понять, как много значат для меня его
слова.
И маленькая хижина с окрестными полями начинает ощущаться домом —
так, как ни одно место в Иерархии не ощущалось никогда.
Остальные засыпают вскоре после наступления темноты — ночи почти не
освещены. В эти молчаливые часы мысли мои нередко обращаются к тому, что
я оставил позади. К Эмиссе, к Каллиду и Эйдину. К этому времени меня,
должно быть, уже объявили мёртвым. Я задаюсь вопросом, кто победил в
Юдициуме. Каковы могли быть последствия моего исчезновения. Я скорблю об
утраченных друзьях и о боли, которую причинила им моя мнимая гибель.
Но со временем я думаю о них всё реже. Не потому что не скучаю —