Когда я была девочкой, моя мать посыпала солью порог нашей входной двери, убежденная, что это отпугнет злых духов. Тогда я считала ее глупой. Моя бабушка мягко улыбалась и говорила:«Ничего не стоит дать человеку обрести покой».
Но этот острый, почти едкий запах засел во мне. Когда я встретила Смерть, меня раздражало, как сильно он пахнет именно так, как я воображала, словно каждый кошмар и каждая жуткая история были о нем. Но теперь во мне клокотала не ярость.
Аон .
Вся нежность, что он прятал столетие.
Все те части его, которых, я думала, мне никогда не позволят коснуться.
Впервые в своей бесконечной жизни я была благодарна за это.
Я не хотела, чтобы это заканчивалось.
Щелчком пальцев он стер кровь и пот с нашей одежды. Его кожа пахла чисто, свежо, как дождь на травинке. Он коснулся лбом моего лба, неся меня к кровати, опуская нежно, словно момент между нами был натянут до предела — готовый разорваться.
— Я всегда знал, что ты не от мира сего, — сказал он, голос охрип от чего-то слишком огромного для слов.
— Как ты.
— Как я. — Он поцеловал изгиб моей шеи, задержавшись там, вдыхая меня. — Останься здесь, — прошептал он, словно я вообще могла уйти.
Грим пересек комнату к своему столу, открыл нижний ящик и достал маленькую коробочку, завернутую в потертый красный бархат. Опустившись передо мной на колени, он открыл ее. Внутри, на бархате, лежала одна подвеска: маленькая, замысловатая, сияющая.
— С днем рождения, Астория. Я знаю, однажды я пожелал, чтобы ты больше никогда не праздновала… но это говорил мой эгоизм.
Его пальцы слегка дрожали, когда он потянулся к цепочке, спрятанной у меня между грудей.
— Я не хочу твоих первых, — сказал он, слова были полны муки. — Я хочу твоих последних. Твой последний поцелуй, твой последний смех, твою последнюю жизнь… твой последний вздох.
У меня перехватило дыхание, когда его кожа коснулась моей, он взял подвеску, поднес к мягкому свету лампы в углу. На лицевой стороне была выгравирована звезда, верхние и нижние лучи тянулись к краю. В центре покоился маленький бриллиант.
Его глаза встретились с моими, когда он добавил подвеску на мою цепочку, рядом с песочными часами — рядом со своей эмблемой.
— Ты мучила меня больше века. Воровала мое внимание. Забирала мое время и долг. Мои мысли, мое существование… мою любовь.
Слезы снова защипали глаза.
— Ты любишь меня?
— Разве это не очевидно?
Мои руки нервно сжимались на коленях, взгляд упал на них.
Пальцы Грима скользнули под мой подбородок, возвращая мой взгляд к себе.
— Я люблю тебя, Астория Девлин Темпест, — сказал он, голос охрип от чего-то огромного и неукротимого. — Всем, что я есть, и всем, чем я хотел бы быть. Я не хорош и никогда не буду, но я больше не могу сопротивляться тебе.