Существовали законы, которым вселенная должна была подчиняться. Я должен был забрать жизнь; Астория лишь создала лазейку. Я не мог вынести мысли украсть Беатрис из ее рук, после того как она только что вернула ее, а Джеймс был слишком легким решением.
Чего я не предвидел — что Астория окажется таким грозным противником. Когда жизнь повернулась против нее, она не разбилась, онанаступала . Тихо. Яростно. Мир был хорош, потому что она верила, что он может быть таким.
Я проклинал возможности вторых шансов, которые она оставляла, но правда заключалась в том, что они начали разрушать что-то во мне. Кодекс. Закон. Порядок, который я когда-то считал абсолютным.
Где-то на этом пути я перестал хотеть быть ее противником. Я хотел быть ее союзником. Ее щитом. Ее свидетелем.
Ее война была беспощадна, но, как и все великие восстания, она тоже должна была закончиться. И девяносто три года я сражался рядом с ней — истекал кровью так же, как она — только чтобы даровать ей победу.
Оказывается, ее проклятие было в такой же степени проклятием любви, как и проклятием ее истерзанного рода. Элис, возможно, думала, что взяла верх над сестрой, прокляв свой род примириться со Смертью, но законы вселенной были сильнее.
Проклятия часто живут дальше, потому что никто не смеет взглянуть им в глаза, но Астория сделала именно это.
Я обещал, что помогу ей разорвать проклятие, и сдержал слово. Захочет ли Джентри в конце концов поделиться, что мы вместе работали над поиском недостающих частей, мне было все равно. Потому что, как оказалось, Астория никогда в них не нуждалась. Она была совершенна такой, какая есть.
Упрямая, непокорная, решительная, яростная…
Проклятие было не просто наказанием. Это быловоплощение горя . Элис и Мэгги практиковали колдовство вместе, вероятно, видели друг в друге родственные души в мире, который их боялся, а затем Мэгги выбрала статус и власть, выбрала мужчину, который властвовал над их болью, вместо их связи. Это предательство сломало что-то в Элис, но страх толкнул Мэгги к насилию.
Так же, как горе сломало Асторию, и она посмела бросить вызов всему, что от нее ожидали.
Однажды она увидит причину моих действий, и теперь, когда у нее есть свобода воли, я не боюсь того, что она сделает с даром времени.
Старение было привилегией, о которой она мечтала. Мне доставляло огромное удовольствие убедиться, что она наконец увидит историю, написанную на ее чертах — всех, кто был до нее, и борьбу, которую они вели против того же проклятия, что терзало ее.
Смерть была абсолютна, но она знала лучше многих, что жизнь измеряется не временем, а любовью.