Но я была лгуньей — с ней не будет все хорошо, и со мной тоже.
Сидя в коридоре и откинув голову на белую стену палаты тринадцать, я сосредоточила внимание на маленьком заусенце на мизинце. Абсурдность этого только подпитывала мой гнев. Желание закурить — тяга, которой я не испытывала годами — была почти невыносимой. Мой разум гудел от тяжести решений, которые я не хотела принимать, и из-за напряжения я снова вспомнила три года мучений, когда пыталась избавиться от этой привычки.
Я могла бы позвонить Пайпер и сообщить, что предупреждение Ишани вызывает беспокойство — или просто убедиться, что она и Санджай держатся подальше на случай, если мне придется вмешаться и сделать то, чего я всегда боялась. Отдача от моего дара походила на постоянный гул, напоминание о тяжелой цене, которую я несу. Это было проклятие — нести вес жизни и смерти в своих руках.
— Элизабет?
Я вынырнула из своих мыслей. Ее каблуки цокали по стерильной плитке, каждый шаг четкий и целеустремленный. Она приближалась. Ее волосы были аккуратно убраны, в одной руке был портфель, в другой — два стаканчика кофе. Она выглядела как грозный адвокат, которым и была — собранная, уравновешенная, поразительная. Но она не знала. Она не чувствовала, как смерть повисла в комнате. А я чувствовала. Это ощущение липло ко мне, тяжелое и неумолимое. Пайпер еще не видела этого, и, возможно, это было самым жестоким.
— Привет.
— Ты в порядке? — спросила она, ее ноги остановились прямо передо мной, ее острые носки коснулись моих старых кед.
— Да, просто решила немного передохнуть. — Я взяла кофе, который она протянула мне, и рассеянно отпила, а затем встала и последовала за ней в палату.
— Она давно спит? — прошептала Пайпер, бросая сумки и направляясь к кровати Ишани.
Я прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как Пайпер приближается к дочери с той мягкой почтительностью, на которую способна только мать.
— Пару часов, — ответила я, мое сердце подползло к горлу, когда она наклонилась поцеловать лоб Ишани, убирая выбившуюся черную прядь с ее смуглого лица. Жест был нежным, но ее лицо вытянулось, выражение беспокойства смыло ту радость, с которой она вошла.
— Как думаешь, ей не холодно? — тихо спросила она, беспокойство прокралось в голос.
— Я просила Ханну проверить раньше. Ее показатели в порядке, — солгала я.Она была не в порядке. — Я дала ей дополнительное одеяло.
Пайпер кивнула, поправляя одеяло там, где оно сбилось.
Страдания этой семьи были невыносимы. Пайпер и Санджай пытались сохранять стойкость, но я слышала их тихие слезы, чувствовала отчаяние в их словах. Даже сейчас, после долгого дня в суде, Пайпер пыталась держаться, но тяжесть этого была слишком велика. Слишком.